Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 29
За длинным столом уже сидело всё семейство. Сёмка с Федькой делили горбушку, причём Федька проигрывал. Маша совала деревянной кукле ложку каши и строго выговаривала, что Аглая Павловна опять не ест. Степанида разливала молоко и успевала одним взглядом держать весь стол.
Михаил Игнатьевич пришёл с бумагами, когда Варе налили взвар. Он приходил к завтраку постоянно, всегда к взвару, и всегда делал удивлённое лицо, будто зашёл случайно, мимо шёл.
— Садитесь уже, — Варя подвинула ему чашку. — Мимо он шёл. Ваша Ратуша в другой стороне.
— Крюк полезен для здоровья, — посадник сел, разложил листы веером. — Так. Ряды под крышей расписаны все до единого. До открытия полтора месяца, а мест нет. Вчера двое с Торговой стороны просились хоть под небом стоять, без навеса.
— Пусть стоят. Навесы поставим за отдельную плату.
Он глянул на неё поверх листа, крякнул и записал. Этот взгляд Варя знала. Так он смотрел, когда собирался вечером пересказать её слова кому-нибудь в Ратуше.
— Школа?
— Стены под крышу подвели. Аглая Павловна учителей смотрит, двоих уже отослала прочь. Говорит, грамоту знают, а розгу любят больше грамоты. Набор по осени, как уговорено.
— А про швейное я не спрашиваю.
— И не спрашивайте, — Михаил Игнатьевич вздохнул с чувством. — Там без нас тесно. Моя свояченица третью седмицу в очереди стоит. Со мной почти не разговаривает, будто это я очередь выдумал.
Варя спрятала улыбку в чашке. Про очередь она знала больше посадника, но Аглая Павловна учила не трясти чужим делом за столом.
Дверь грохнула. Петька влетел в горницу красный, хватая ртом воздух, и с порога начал руками, потому что слов пока не было.
— Сядь, — сказала Варя. — Выдохни. Теперь говори.
— На рядах!.. — Петька сглотнул. — Купец приезжий. Ходырев, с низовых городов. Встал с возами прямо в суконный ряд, на место, что за Лукичом расписано. Старшой ему говорит, уйди, место чужое. А он плотников согнал, своих людей поставил. Орёт — я товар вперёд всех привёз, значит, моё.
Михаил Игнатьевич отложил лист. Варя допила взвар, поставила чашку.
— Старшой за мной послал?
Петька замялся. Уши у него пошли цветом в утреннюю зарю, он посмотрел на Степаниду, будто та могла ответить за него.
— Слово в слово, — спокойно сказала Варя.
— Он сказал… — Петька зажмурился и выпалил: — С бабой рядиться не стану. Пусть посадник придёт. Или хозяин ихний, когда воротится. А девка пускай печатью своей в Слободке играется.
Стол затих. Сёмка с Федькой перестали жевать. Степанида медленно выпрямилась с кувшином, и по её лицу было видно, что низовому купцу лучше бы сегодня утонуть самому, по своей воле. От двери шевельнулся Угрюмый. Он стоял там с самого начала, подпирая плечом косяк, и до сих пор его было не слышно.
— Могу сходить, — сказал он. — Поговорить. По-слободски.
— Нет, — Варя взяла с блюда пирог, разломила. — Он мне целый нужен.
Угрюмый хмыкнул. Михаил Игнатьевич посмотрел на Варю внимательно, по-новому, как смотрят на знакомую реку, под которой вдруг угадали омут.
— Петя. Вернёшься на ряды, найдёшь старшого. Плотников с того места снять, пусть ставят навесы у северных ворот, работы им хватит. Купца не трогать. Торговать не мешать, худого слова не говорить. А к вечеру пригласи его в Ратушу. — Она подумала и добавила: — Вежливо пригласи. Скажи, Наместница просит пожаловать. Очень просит.
— А… всё? — не поверил Петька.
— Всё. Беги.
Петька исчез, только дверь качнулась. Михаил Игнатьевич собирал листы медленнее, чем нужно.
— Варвара Михайловна. Может, мне с ним до вечера… предварительно?
— Не надо предварительно, — Варя стряхнула крошки с ладоней и встала. — Пусть день поторгует. Посчитает барыши на чужом месте. Вечером и поговорим, про барыши я люблю.
Она оправила на поясе печать и пошла к дверям. У порога обернулась.
— Степанида, к обеду меня не ждите. У меня примерка у Аглаи Павловны.
Угрюмый отлепился от косяка и пошёл следом, и уже в сенях Варя услышала, как он тихо смеётся в бороду.
Возки стояли от самых ворот Модного Дома до угла, в два ряда. Кучера дремали на козлах, а у крыльца переминалась очередь из купчих, пёстрая, как гряда на ярмарке. Варю провели через заднее крыльцо. Угрюмый остался в передней, среди шуб и нетерпеливых женщин, и по его лицу было ясно, что низовой купец сегодня ещё дёшево отделался.
В примерочной пахло мелом и парфюмом. Марфа Ильинична ходила вокруг Вари с булавками во рту, поэтому разговаривала бровями, и брови у неё были выразительнее иного дьяка.
— Стой ровно, — Аглая Павловна сидела в кресле у окна, с листом на коленях. — Плечи. Подбородок. Вот так.
Платье было серое, как голубиное крыло, с узким рукавом. Варя повела плечом и поймала себя в зеркале. Из зеркала на неё смотрела незнакомая дорогая женщина, и Варя до сих пор каждый раз здоровалась с ней мысленно, как с чужой.
— Это из его листов? — спросила она.
— Седьмой фасон. — Аглая подняла рисунок к свету. Там было изображено углём, размашисто, с пометками на полях. — Рисовал твой боярин быстрее, чем Марфа шьёт. Девять листов оставил, десятый не дорисовал. Уехал.
Варя промолчала, расправляя рукав. Рукав в этом не нуждался.
— Первый фасон я выпустила недавно, — Аглая убрала лист в сундучок у кресла и повернула ключ. — Нынче его носит полгорода, кто успел. Кто не успел — стоит вон там, на крыльце. Второй выпущу, когда очередь начнёт скучать. Голодный покупатель щедрее сытого, запомни.
— А если прознают, что фасонов всего девять?
— Девочка. — Аглая посмотрела на неё с удовольствием, как смотрят на ученицу, задавшую правильный вопрос. — К зиме будет ещё двадцать. Он же вернётся.
Она сказала это спокойно, между делом. Марфа Ильинична вынула изо рта булавки и зачем-то стала перекладывать их в подушечку, по одной.
— К вечеру, слышала, в Ратуше представление, — продолжила Аглая тем же тоном. — Какой-то низовой гость целый день в слободке торгует на чужом месте и очень собой доволен. Весь Совет уже напрашивался поглядеть. Я сказала — пускают по приглашениям.
— Откуда вы…
— Город маленький. Слух бегает быстрее Петьки. — Аглая сложила руки на коленях. — Что с ним сделаешь?
— Посчитаю. — Варя повернулась перед зеркалом. — Он у Щуки барки нанимал, задаток давал за лабаз. Думает, приехал на пустое место, к девке с печатью. А приехал он в город, где каждая его полушка записана у трёх человек.
Аглая кивнула. Так она ставила отметки, и эта была высшей.
— Хорошо. Теперь сядь. Марфа, оставь нас.
Марфа Ильинична вышла с подушечкой, прикрыв дверь так бережно, будто та была из сахара. Варя села на скамейку, подобрав серый подол. Начало ей уже не нравилось.
— Вчера у меня был Жилин, — сказала Аглая. — Ростислав Митрич. Пил чай, хвалил погоду, полчаса ходил кругами, как кот у сметаны. Сватает за тебя сына.
В комнате стало тихо. Было слышно, как за стеной чей-то голос считает петли.
— Меня, — сказала Варя. Голос сел, она откашлялась. — Жилины. Меня.
— Тебя, девочка. Наместницу Слободки. — Аглая разглядывала её без улыбки. — Два года назад он бы тебя в сенях держал, пока жена платье выбирает. А теперь у него сын, и сын, между нами, не самый дурной. Тихий, грамотный, при отцовском деле. Ну?
И Варя почувствовала, как по щекам идёт тепло, поднимается к ушам, и ничего с этим было не сделать. Ей было лестно. Вот что было хуже всего, ей было по-настоящему лестно, впервые в жизни её сватали, сватал большой род, и внутри что-то глупо и радостно подпрыгнуло, как девчонка на ярмарке. Она это тепло поймала, рассмотрела и испугалась его.
— Вижу, — сказала Аглая мягче. — Не стыдись. Это тепло честное, просто глупое. Теперь слушай меня. Отказ — это блюдо. Подашь холодным — наживёшь врага в Совете. Подашь с поклоном — Жилин год будет хвастать, как его у Наместницы принимали. Ты не говоришь «нет». Ты говоришь, что честь велика, что род Жилиных ты высоко держишь, что без слова Александра Владимировича такие дела не решаются. Всё правда, заметь. Ни одного худого слова.
