Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 28

Я дал им накричаться. Потом поднял руку.

— Молоть по-новому будут все мельницы уезда, — сказал я. — Из вашей ржи, люди. А чтобы всё это работало, когда я уеду, оставляю вам двоих своих людей, и слушайте внимательно, потому что их слово — моё слово.

Я кивнул, и они поднялись на помост. Оба бледные, каждый по-своему.

— Тимофей. Мастер-мельник Синдиката. Вся наука помола, все мельницы, крупчатка и ситный — его рука. Вы его знаете.

Тимку знали. По бугру покатилось доброе, по задним рядам кто-то свистнул с одобрением, и бабы у поварни заулыбались.

— Фрол Акимович Колычев. Эмиссар Синдиката по всему уезду. Скупка, ссуды, записи, споры — к нему. Он будет вести все дела здесь без меня.

Вот тут по толпе прошло недоброе, с задних рядов зароптало — колычевского имени уезд наелся за эту весну досыта. Фрол стоял прямо, но я видел, чего ему это стоило.

И тогда на помост по приступкам, поднялся Корней.

Он встал рядом с Фролом, поднял перевязанную руку, чтоб видели все, и сказал в толпу громко:

— Руку мне резал не этот. Этот — той же ночью прискакал нас спасать, а после брёвна таскал со всеми, покуда не падал. Я, Корней, за него говорю. А кому моего слова мало, тот пусть подойдёт и скажет мне это в глаза.

Желающих сказать Корнею в глаза не нашлось. Ропот осел, как пыль после подводы.

К столу под навесом, где Фрол разложил свои книги, очередь выстроилась раньше, чем я сошёл с помоста. К темноте в списках стояло сорок дворов на семена, одиннадцать купцов на ситный и три мельника из чужих уездов, приехавшие поглядеть, а записавшиеся «на науку». Фрол писал, не разгибаясь, при трёх свечах, и рука у него к ночи дрожала.

Я забрал у него перо силой.

— Будет. Завтра допишешь.

Он поднял на меня красные, шалые, счастливые глаза.

— Сорок дворов, — сказал он. — За один день. Александр, ты понимаешь? У батюшки за лучший год двадцать два помольных договора было. Я считал, я же всё всегда считал. Сорок. За день.

— К осени будет четыреста, — сказал я. — Пошли ужинать.

* * *

Вечером у котла остались только свои.

Чужие подводы разъехались ещё засветло, бугор опустел. Тимка сварил на всех щей, густых, с разварной говядиной, и орава ела молча, потому что день выпил всех до донышка. Гришка уснул прямо с ложкой. Марфа забрала у него миску, накрыла его чьей-то свиткой, и никто даже не пошутил, сил не было.

Я дождался, пока котёл опустеет, и начал раздачу.

— Тим. Тебе — мельницы. Все четыре, с наукой, с жерновами, с записью. Крупчатка и ситный должны идти ровно, без тебя и без меня. Сроку — три недели. Управишься?

— Управлюсь. — Тимка даже не задумался, он это считал уже сам. — На верхней насечку менять, на колычевских сита ставить. Три недели с запасом.

— А через три недели поедешь в Вольный Град. К Лоренцо, на фабрику. Мука у него будет, а вот человека, который её понимает, нет.

Лоренцо просиял так, что у костра стало светлее.

— Фрателло! — Он сгрёб Тимку за плечи. — Я тебе покажу, что такое паста, настоящая, из твоей же муки! Мадонна, да мы с тобой…

— Да погоди ты со своей пастой, — проворчал дед, но ворчание вышло добродушное. — Три недели ещё мои.

— Кстати, о тебе, дед. — Я повернулся к нему. — Тимофей уедет, а наука останется. Кто за ней доглядит? Ты — старший мастер по всем мельницам уезда. Учи, проверяй, гоняй. Жалованье от Синдиката, как мастеру.

Дед пожевал губами. Поглядел на огонь, на Тимку, опять на огонь.

— Дожил, — сказал он наконец. — Жил мельником, а помирать буду начальством. Велика ты, Господи, и чудны дела твои.

— Отказываешься?

— Ещё чего, — с достоинством сказал дед.

Отсмеялись. Я повернулся к Фролу, и у костра само собой стало тише.

— Фрол Акимович. Твоё — всё остальное. Скупка, ссуды, семена, записи, споры. Сорок дворов у тебя уже есть, скоро будет вчетверо. Отчёт мне — каждые две седмицы, с гонцом, по всей форме: приход, расход, кто сеет, кто тянет. Дед при тебе глазами, ты при деде руками. Вопросы?

— Один. — Фрол смотрел в огонь. Потом поднял голову. — Дозволь мне жить здесь. В Замошье.

Никто не удивился, вот что было главное. Никто не спросил почему, не переглянулся, не хмыкнул. Все и так понимали, каково ему теперь под отцовской крышей, где в красном углу сидит молчащий человек, который знает то, чего знать нельзя. Пауза вышла не от удивления. Все просто ждали, кто ответит, потому что отвечать тут было не мне.

— У меня горница пустует, — сказал дед, глядя в костёр. — Наверху, над мучным ларём. Пыльно, зато счёты под рукой.

Фрол посмотрел на него и не нашёлся что сказать. Десять лет этот старик был его роду первым врагом. Три недели назад фролова вода душила это самое колесо.

— Я… благодарствую, Велислав…

— Велишка я, — отрезал дед. — Какой я тебе Велислав.

Вот так колычевский наследник получил угол над мучным ларём, и я мысленно поставил деду высший балл. Он разрулил лучше любой моей охранной грамоты. Уезд увидит, что фролов хлеб — дедов хлеб, и трогать его — трогать Велишку.

— Ну, раз пошла такая раздача… — звонко сказала Наташа.

Она поднялась от костра, отряхнула подол и объявила, глядя на меня в упор, как объявляют войну:

— Я остаюсь. При Лукерье Пахомовне, с Глашкой, всё честь по чести. Тимофею три недели ставить мельницы, а у него руки до сих пор ободранные, и ест он, когда вспомнит. За ним догляд нужен.

— Наташ… — Тимка стал цвета свёклы. — Я же сам…

— Молчи. — Кулачок примерился было к его груди, но при всех она сдержалась. — Сам он. Видели мы, как ты сам.

Я переглянулся с Ольгой. Ольга сделала невозмутимое лицо, из чего следовало, что заговор был составлен сильно заранее и Лукерья Пахомовна, скорее всего, уже готовила горницу. Марфа смотрела на Наташу с открытым восхищением.

— А через три недели, — как бы между прочим добавила Наташа, — мы едем в Вольный Град.

— Мы? — слабо переспросил Тимка.

— Мы, — отрезала она тоном, не предполагавшим прений, и села на место.

Лоренцо беззвучно зааплодировал. Дед крякнул с большим уважением. Я вспомнил одну макушку на серебряном рубле и подумал, что некоторым вещам в этом мире не нужен никакой Синдикат, они устраиваются сами и куда твёрже наших листов.

— Ну что ж, — сказал я, поднимаясь. — Все слоны розданы. Тогда последнее. Мы выезжаем завтра, с рассветом.

— Куда теперь? — спросил Тимка.

— К Стрешневу. Травы, ягоды, бальзамная. Дело стоит и ждёт, пока мы тут воюем. А время не ждёт. — Я оглядел их всех поверх костра. Мельника, который стал начальством. Наследника, который стал приказчиком. Мальчишку, который стал мастером, и девчонку, которая взяла его под догляд. — Работаем. У нас до сбора родов времени в обрез.

Над Замошьем стояла тёплая весенняя ночь. Пахло щами, свежим тёсом и рекой. Внизу ровно, по-доброму гудело колесо, и мне до смешного не хотелось никуда ехать. Я посидел ещё минуту. Потом пошёл собираться, потому что из всех, кто сидел у этого костра, кому-то одному полагалось помнить, что посевная — не только у пшеницы.

У меня тоже шла посевная. И полей впереди было ещё ой как много.

Глава 14

Дом проснулся раньше хозяйки.

Внизу гремела вёдрами Степанида — помощница по хозяйству. Варя наняла её по совету Аглаи Павловны, потмоу что у самой совершенно не стало времени вести дом. Скрипел ворот у колодца, кто-то из мальчишек шлёпал босыми пятками по мокрым доскам, на поварне уже стучал нож. Варя лежала с открытыми глазами и слушала. Целую минуту, не шевелясь. Эту минуту она отмеряла себе каждое утро, как скупец отмеряет монетку из кубышки.

«Хозяйка не бегает, — говорила Аглая Павловна и поправляла ей подбородок костяшкой пальца. — Бегает прислуга. Хозяйка идёт. Дело её дождётся».

Дело ждало.

Варя умылась, заплела косу у мутного зеркала. Печать легла на пояс привычно, как ложка в руку. Первые три дня этот кусок серебра тянул её к земле, она ловила себя на том, что ходит боком, прикрывая его ладонью. Теперь она замечала печать только вечером, когда снимала.