Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 27

— По батюшке, говоришь, мука звать будет, — проворчал он. — Богатая у тебя семья выходит, Тимофей. Что ни месяц, то новая дочка.

А нарочные уже скакали по уезду.

Я разослал их ещё в первый день, с дороги: всем старостам, во все городки, всем купцам, кто пожелает, — через три дня большой сход в Замошье, говорить будем про зерно, про серебро и про то, как жить дальше. Отдельно, с поклоном, — мельникам соседних уездов: приезжайте, не пожалеете. Молва, я знал, доскачет быстрее нарочных. После войны за мельницу, после спущенного пруда и колычевского разгрома, о котором уезд уже шептался, на такой сход съедутся даже глухие.

К вечеру третьего дня подводы потянулись загодя, и на бугре у амбара мужики сколачивали помост. Я стоял у окна дедовой избы, смотрел на огни чужих костров по берегу и прикидывал завтрашнее. Завтра мне предстояло продать уезду будущее за одну речь и один ломоть хлеба.

Торговаться я любил с детства.

* * *

Такого схода уезд не видел никогда, и я говорю это не для красного словца.

К утру бугор у амбара было не узнать. Подводы стояли от заставы до самой мельницы, в три ряда, и между ними ходили, здоровались, спорили и глазели человек, пожалуй, четыреста. Старосты со всех окрестных деревень, целыми делегациями, с сыновьями и писарями. Купцы из уездного городка, во главе с Силантием, который держался так, будто сход придумал лично он. Куприян Фомич, прикативший затемно, чтобы занять место поближе. Мельники, наши и чужие, сбившиеся в отдельную кучку у жёлоба, где они с утра уже успели переругаться о насечке жерновов. А по краям толпы стояли люди вовсе незнакомые, из соседних уездов, прискакавшие на одну только молву. Молва у нас нынче работала лучше любого глашатая.

К полудню бугор устоялся.

Перед помостом мужики ещё с утра положили на чурбаки доски, и на них степенно, по старшинству, расселись старосты со стариками. Купцы устроились сбоку своим табором, Силантий притащил из возка собственное кресло с подушкой и восседал в нём, как воевода на смотру. Мельники сбились в кучку у жёлоба и даже сейчас вполголоса доругивались о насечке. Бабы встали широким полукругом позади, детвора усыпала амбарную крышу и заборы, а Сенька занял свою ветлу, по праву старожила. Дружинники стояли по краям редко, спокойно, никому не мешая, и оттого их замечали все.

Я поднялся на помост, и бугор затих.

— Здравствуйте, люди.

— И тебе поздорову… — вразнобой отозвались лавки, настороженно.

— Знакомиться будем. Мастера моего вы уже знаете. — Я указал вниз, где у помоста стоял Тимка, и по рядам прокатилось оживление. — Тимофей. Это он поставил деревне помол. Это его муку купцы рвут из рук, записываясь за месяц вперёд. А я — тот, кто его сюда прислал. Зовут меня Александр Веверин, и прислал я его от организации, которая называется Синдикат.

— А что за Синдикат-то⁈ — выкрикнули из купеческого табора. — Слыхать — слыхали, кажный день слышим! А что оно такое есть — поди знай!

— Вот и спросили, спасибо. — Я подождал, пока уляжется смешок. — Синдикат — это собрание родов, где каждый род делает свое дело. Как вот муку, например. Слово держим железно. Кто внутри — тому подмога всем весом: серебром, наукой, защитой. Кто слово порушил — с тем больше не торгует никто из наших, а наших уже пол-державы. А глава Синдиката это я.

Лавки молчали, переваривая.

— А чтоб не на слово верить, глядите на дела. Соль по зиме почём брали, помните? А сейчас почём? Вдвое дешевле. Это мы сделали. Крупчатая мука, про которую весь уезд гудит, — это мы. Теперь Синдикат пришёл к вам. За зерном.

— Вот ты, отец, — я нашёл глазами кряжистого старосту в первом ряду, — сколько пшеницы сеешь?

Староста опешил, но ответил степенно:

— Полдесятины, кормилец. Боле не сеем.

— А почему? Земля у вас под неё добрая, лучшая в державе.

— Так куда её? — Староста развёл руками, и по толпе прокатился согласный гул. — Себе на праздники смолоть, вот и вся ей дорога. Повезёшь продавать — за неё дают как за рожь, возни же вдвое. Кому она нужна-то?

— Мне, — сказал я. — Мне нужна. Вся.

И стало тихо так, что было слышно, как под бугром работает колесо.

— Теперь слушайте, как будет устроено, и передайте тем, кто не приехал. — Я говорил медленно, чтобы доходило до последних рядов. — Первое. Синдикат отныне скупает зерно. Пшеницу — всю, сколько привезёте, по твёрдой цене, вдвое против ржаной. Рожь — тоже брать будем. Цены объявлены, записаны и до осени не сдвинутся ни на полушку, хоть потоп, хоть сухмень. Не надо больше думать, куда девать урожай. Привёз, взвесил на клеймёных весах, получил серебро, поехал домой.

Толпа загудела, ещё не веря.

— Второе. Кто хочет молоть своё — мельницы берут зерно в помол за плату, в очередь по записи. Что замошинская, что верхняя, что обе колычевские, порядок на всех один.

— Это что ж, — крикнули из купеческой кучки, — колычевские мельницы теперь тоже по записи⁈

— Все по записи, — сказал я. — Третье, самое главное. Посевная уходит, а пшеницы мне надо много. Сам я столько не посею, у меня рук не хватит. Зато руки есть у вас. Поэтому всякому, кто этой весной возьмётся сеять пшеницу сверх своего, Синдикат даёт семена в долг и серебро в рост — на работников, лошадь, и всё что потребно.

Вот тут гул смолк. Слово «в рост» легло на толпу, как туча на покос. Я этого ждал.

— Ну, чего притихли? — спросил я. — Говорите. Тут все свои.

Вперёд протолкался седой староста с палкой, из дальних, судя по пыльным сапогам.

— Ты не серчай, кормилец, — сказал он твёрдо, — а только знаем мы это «в рост». Сперва серебро, посля недород, а посля землица твоя тю-тю, и сам ты у доброго человека в вечных должниках. Повидали. Чем твой рост от того отличен?

— Всем, — сказал я. — Слушай и считай со мной, отец. Рост — десятая часть, не выше, и записана в бумаге, которую ты подпишешь. Расчёт осенью, зерном по той самой твёрдой цене, что я объявил. Теперь главное. Случится недород, град, беда — долг не растёт и земля твоя не при чём. Переносим на следующий год, и всё. Мне не нужна твоя земля, отец. Мне нужно, чтобы на ней росла пшеница, а она растёт у тебя, не у меня. Отбирать у пахаря землю — это как резать лошадь, на которой возишь. Один раз сытно, потом ходи пешком.

Староста думал. Вся толпа смотрела.

— А сеять-то её как, пшеницу твою? — спросил он наконец совсем другим голосом. — Мы боле ржицу привыкши…

— А вот на это есть наука, и её вам дадут даром. — Я кивнул на мельничную кучку. — Люди колычевские, люди замошинские, кто пшеницу растил, — научат. Семя дадим здешнее, привычное, оно морозов не боится. И последнее, чтоб вы понимали, с кем дело имеете.

Я поднял грамоту. Печать на ней была видна, я думаю, с дальних подвод, потому что такие печати в уезде видели раз в жизни, на податных листах.

— Государев заказ. Казна покупает у нас семенное зерно для всей державы, по твёрдой цене. Так что серебро, которое я вам даю, — оно не только моё. Сейте, люди. Это нынче дело государево.

Над бугром стоял уже не гул, а шум, и в нём увязали последние сомнения. Пора было подавать главное блюдо. Я махнул рукой, и от поварни пошли девчонки с корзинами, а за ними Гришка, торжественный, как на крестном ходе, с первой ковригой на рушнике.

— А теперь угощайтесь, — сказал я. — Хлеб новый, зовётся ситный. Попробуйте и скажите мне, из чего он.

Ковриги резали прямо на помосте, ломти пошли по рукам, по рядам, в глубину толпы. Бугор жевал. Я стоял и смотрел, как по лицам расползается одно и то же выражение, которое я к тому времени видел, но налюбоваться всё не мог.

— Пшеничный… — неуверенно сказал кто-то. — Не… Погоди. А чего ж он с кислинкой?..

— Ржаной это! — вдруг ахнул давешний седой староста и поднял свой ломоть над головой, как находку. — Мужики! Ржаной он! Вот те крест, ржица наша, я её с закрытыми глазами!..

Что было дальше, описать трудно. Ломти рассматривали на свет. Ломти нюхали. Ломтями тыкали друг в друга, крича «а я что говорю!». Силантий протолкался к самому помосту, дожёвывая на ходу, и заорал снизу, что записывается на ситный первым, тут же, сей секунд, и чтоб при свидетелях. Куприян Фомич орал, что первым был он ещё на крупчатке, и это традиция.