Вперед в прошлое 18 (СИ), стр. 26
Солнце скатывалось к горизонту, небо пестрело тысячами стрекозок, а вдалеке белел парус яхты. Тишину нарушил я:
— Саша, когда Валентин Николаевич упал тебе на руки, что ты почувствовала и подумала? Самая первая мысль в твою голову какая пришла?
Гаечка нахмурилась, вспоминая. Ответила:
— Плохо с сердцем. Нужна моя помощь.
Кивнув, я задал следующий вопрос:
— А когда положила руку ему на грудь?
Гаечка снова покраснела, но ответила:
— Я просто знала, что так надо, так ему будет лучше, если немного надавить…
— Просто знала — это как? — уточнил я, Илья не вмешивался.
— Ну блин… Как… Как если отсидишь ногу — надо попрыгать, так скорее пройдет. Я не понимаю, с чего я взяла такую глупость. Сильно тупо выглядело? — спросила она жалобно. — Засмеют теперь. Нашлась врачиха…
Я повернулся к Гаечке, она напряглась.
— Ты все сделала совершенно правильно. Если бы не ты, у него случился бы инфаркт. У тебя… особый талант.
— Да ну, глупости, — не поверила она.
— После того, как осмотрела мои раны, они стали быстро заживать. Зачем ты их осматривала? Ты, помню. Говорила, что крови боишься.
Вот теперь Саша глубоко задумалась, пытаясь отыскать причину. Наконец сказала:
— Я чувствовала себя виноватой перед тобой, это ведь из-за меня ты поранился. Казалось, что, если посмотрю твои раны, станет легче. Мне, не тебе. Чувство вины мучить не будет.
— То есть тебя тянет войти в контакт с больным, так?
Она пожала плечами.
— Наверное.
И снова молчание и напряженная работа Гаечкиной мысли. Наконец она сказала:
— Когда у мамы болела голова, она просила меня или Степу поворошить ей волосы. Говорила, помогает. Но когда это делаю я, помогает больше. Господи… неужели ты прав?
— Он прав, — подтвердил Илья.
Я перехватил инициативу, чтобы он не сболтнул лишнего:
— В последнее время появляются люди, у которых просыпается дар. В основном это подростки. Тимофей получил выдающиеся физические качества…
Если Саша и сомневалась в моих словах, то теперь ее сомнения рассеялись, потому что метаморфоза, произошедшая с Тимофеем, необъяснима.
— Наташа — эмпатию…
— И ты? — догадалась Гаечка.
— И я.
— А что?
— Дар убеждения и предвидения, — почти не соврал я. — Добро пожаловать в семью!
Я распахнул объятия, мы обнялись.
О том, что это я выбираю, кто получит дар, пришлось умолчать. Не нужно им этого знать, остальные будут предъявлять претензии. До сих пор совесть мучает, что я выбрал сестру, а не лучшего друга, посчитав, что в данный момент дар нужнее ей. Логично, что, если Илья мелькнул в списках, появится там позже.
— А я, значит, — Саша хмыкнула, — целительница руками… Стоп! Водитель автобуса… я откуда-то знаю, что он скоро умрет! И ничего ему не поможет. Он… обугленный, что ли. Черный. Не по виду, по ощущениям.
Саша накрыла ладонью мою руку, сосредоточилась.
— Можно и так, но лучше размотать бинт, регенерация пойдет быстрее… Вот откуда я это знаю?
— Ты просто чувствуешь, как надо, — сказал я, пытаясь ослабить узел бинта.
Мне помог Илья, снял повязку, и я протянул руку Гаечке. Она сомкнула пальцы на моем запястье, накрыла ладонью ладонь, не касаясь раны, и закрыла глаза. Стало тепло. Ну, это понятно. А потом сделалась так щекотно, будто кто-то водил там перышком, что в ушах засвербело, я аж зубами скрипнул.
— Хм-м-м, — протянула Гаечка. — Сейчас попытаюсь описать свои ощущения. Во-первых, когда подходишь близко, чувствуешь, кому надо. Если касаешься человека, понимаешь, где беда. Прямо тянет потрогать его определенным образом. И вот я трогаю… Как бы сказать. Когда надо, то хочется, чтобы… — она со злостью махнула головой, не в силах подобрать правильные слова. — Короче, тебя тянет что-то сделать, касаешься человека — и тяга уходит. Надо — где-то внутри. Сейчас я понимаю, что раны твои не опасны, но заживить их с первого раза не получится. Это знание приходит ощущением откуда-то из-за грудины.
Гаечка убрала руку, открыла глаза.
— Вот так… И что теперь с этим делать? Бежать лечить людей? — Она зевнула, побледнев, села, скрестила ноги и задумалась, подперев голову кулаками.
— Как ты уже поняла, использование дара часто истощает. У Наташи, насколько знаю, он работает фоном, она хоть весь день может фонить. Если переусердствую, я в обмороки падаю, и кровь из носа идет.
— А-а-а, как на кэвээне тогда? Ясно. А что ты там делал?
— Говорил, что надо быть честными, — пожал плечами я.
— Ага, поняла. Не просто так тебе была нужна заключительная речь… Опа! И про акции «МММ» ты знал?
— Знал, — кивнул я. — И поделился знаниями с друзьями, но не все поверили. И что рубли менять будут, знал. Но не знал когда именно.
— Ух ты! Вот если бы у нас было, как в Америке, — оживилась она, — можно было бы делать ставки и зарабатывать.
— Я не помню… то есть не на все вопросы приходят ответы. Я просто вижу какой-то фрагмент будущего. Узнать то, что хочешь, не получается.
— Получается, мы — те самые дети индиго? Это все правда? Теперь понятно, почему ты так изменился, и у тебя здорово получается богатеть! — с завистью сказала Гаечка.
Я снисходительно улыбнулся.
— Часто во сне я вижу, как все кончится.
— В смысле, конец света? — удивилась Гаечка. — И когда он?
— В следующем веке, в начале тридцатых годов. Это ядерная война. Мы, те, у кого дар, можем влиять на будущее. Когда делаешь хорошие поступки, дата отодвигается. Так что для наживы дар использовать нельзя — он угаснет.
— Вон оно как… — Гаечка снова зевнула, глаза ее осоловели.
— Тебе надо поспать хотя бы час. Торжественная часть или сдвинулась, или ее вообще не будет. Так что спи. Если начнется, я тебя разбужу. Идем назад, посмотрим, что там. Кстати, как Алекс? Он не сильно травмирован?
— Нет. Сегодня голова поболит, и пройдет. Ему тоже поспать бы. Проследишь, чтобы не геройствовал?
— Прослежу.
Я взял еле плетущуюся Гаечку и повел к палатке, где она упала и мгновенно вырубилась. Валентина Николаевича тоже увели отдыхать, Алекс куда-то делся, надо будет его найти. Тимофей вместе с Леонидом Эдуардовичем демонтировали ринг. Атмосфера была тягостная.
Сперва я поинтересовался у Илоны, как Поддубный, оказалось, что он тоже спит.
Потом выпросил радиоприемник — надо было послушать, как наш пациент, Березовский то есть. И вместе с радио подошел к Тимофею, который уже закончил сматывать веревки ринга и сидел на песке с потерянным видом.
Похлопав его по спине, я сказал:
— Ты как?
— Я-то что, — проворчал он. — Нормально я. Перетрясло меня здорово, до сих пор трясет.
— Все обошлось. Не циклись на этом, хорошо? Пойдем с нами слушать, что в мире делается.
Энтузиазма Тимофей не испытал, но предложение принял, чтобы не оставаться наедине с собой. Мы снова переместились к воде, включили «Маяк» с его чуждым нам музыкальным репертуаром. Скоро восемь вечера и новости…
Но в лагере кто-то, подозреваю, что Самочкин, проговорил в рупор:
— Господа школьники! Кушать подано. Ну, в общем, вы поняли.
Я узнал голос Дена Памфилова:
— Торопимся! Количество порций ограничено!
Проговорил он это, как назло, ровно в восемь, когда начались новости.
Сегодня, двадцать седьмого июля, произошли крайне важные события типа российско-эстонского саммита, поездки Ельцина по Красноярскому краю на семи самолетах. В мире тоже было все относительно спокойно, кроме торнадо в США, унесшего несколько жизней. О Березовском сказали несколько фраз: состояние тяжелое нестабильное, в коме, прогнозы делать сложно.
На середине выпуска Тимофей заскучал и пошел на ужин, где уже вовсю шло пиршество. Илья спросил:
— Неужели смерть одного человека может так кардинально все… — Он посмотрел на меня и усмехнулся. — Понял. Может.
— Я подозреваю, что, если несу положительный заряд, Березовский — это супергнилушка. Да, может. Эта тварь сотрудничает с Дудаевым.
