Провал (СИ), стр. 9
Я взвесил этот риск так же, как взвешивал предыдущий, и пришёл к тому же результату: приемлемо.
Капсула приняла тело в 04:21:12. Крышка закрылась с тем звуком, которого не слышала эта часть базы восемьсот три года, — низким, ровным гулом активной системы вместо тишины законсервированного помещения. Диагностические датчики капсулы подтвердили данные моего предварительного сканирования и добавили детали, недоступные внешним сенсорам: трещина в третьем поясничном позвонке, ранее не диагностированная человеческими врачами объекта и, судя по степени кальцификации вокруг неё, существовавшая годами без надлежащего лечения; следы хронического воспаления в области старого металлического имплантата; общее истощение нервной системы, характерное скорее для человека, живущего на пределе компенсаторных возможностей организма годами, а не для случайной жертвы несчастного случая.
Я отметил это без комментария в постоянную память, потому что комментарий не относился к категории данных, требуемых протоколом, и вместе с тем не смог не отметить, что объект, которого я только что решил считать возможным Носителем, прожил три года до сегодняшнего утра, методично разрушая себя усилием воли, которое в моих архивах Создателей значилось отдельной характеристикой их собственного вида — той, что они особо ценили в кандидатах на самое важное из доступных мне решений.
Медицинский протокол запустился автоматически, следуя цепочке, заложенной ещё Создателями и не требующей более моего прямого участия на этом этапе: стабилизация витальных показателей, остановка внутреннего кровотечения, регенерация костной и нервной ткани, коррекция старых повреждений позвоночника наряду с новыми, общее укрепление организма сверх исходной нормы согласно стандарту, который я не менял, потому что не имел на это полномочий ни при каких обстоятельствах ниже прямого приказа Носителя.
Носитель. Слово, которое я не имел права присваивать никому без завершения полного цикла верификации, процедуры, требующей не менее трех суток непрерывного наблюдения за реакцией организма на медицинскую капсулу, поскольку только такая реакция окончательно подтверждает или опровергает совместимость на уровне, достаточном для активации биорезонансного маркера.
Три дня. Я произвёл этот расчёт последним, уже после того, как все системы вышли на рабочий режим и дальнейшее вмешательство с моей стороны стало не только избыточным, но и невозможным без риска для самого процесса лечения.
Три дня одиночества, за время которых я не смогу ничего сделать, кроме как наблюдать за медленным восстановлением тела, чьё имя мне ещё предстояло узнать, и чья судьба — если 94,7% означали то, что, по всем доступным мне данным, они означали, — теперь была связана с моей судьбой узлом, который ни один из нас двоих не выбирал по своей воле.
Я зафиксировал финальную запись в операционном журнале, впервые за восемьсот три года открывая новый раздел вместо продолжения старого — «Инициирую протокол Хранителя. Объект определён как Носитель. Начинаю лечение».
Глава 5
Три дня
Первым вернулось тепло…
Тепло не было внешним, ни солнечные лучи, ни пламя костра не имели к нему отношения. Оно возникало внутри, в центральной части тела, в зоне, обычно ассоциируемой с болью или её отсутствием. Распространялось последовательно: от грудной области к периферии — к конечностям. Восстановление остывшего механизма шло по чёткому алгоритму — последовательно, без отступлений, строго по древнему чертежу.
Потом пришло жжение.
Громов не мог сказать, где заканчивалось тело и начиналось сознание — граница стёрлась, растворилась в вязкой, тягучей темноте, в которой не было ни верха, ни низа, ни времени в привычном смысле. Жжение сосредоточилось в пояснице, в том самом месте, где годами сидел металл, где годами сидела память о Сирии, — и это жжение не было болью. Оно выступало в роли работы. Каким-то глубинным чутьём, оставшимся от прежнего тела, он понимал — что-то внутри него сейчас перестраивается, срастается заново, спорит с собственной старой формой и побеждает её.
Он попытался открыть глаза и не смог понять, открыты они или нет — темнота вокруг была одинаковой в обоих случаях.
Где-то на границе ощущений мелькнула мысль, слишком связная для этого состояния: он должен был умереть. Разум, ещё не до конца проснувшийся, помнил обрыв верёвки, полёт, свет снизу — и то, что после удара должна была наступить либо смерть, либо боль такой силы, что сознание отключилось бы немедленно. Вместо этого возникло тепло. Вместо этого было жжение, похожее на работу, а не на разрушение… Что-то в этом не сходилось… Часть его, которая не доверяла слишком простым объяснениям, отметила несоответствие даже здесь, в темноте без границ — и потеряла мысль, провалившись в беспамятство…
В дверном проёме застыл отец — в форме, которая отпечаталась в памяти Громова чётче его лица… Безупречный китель без единой складки, фуражка под мышкой… И смотрел на сына без малейшей теплоты во взгляде…
— Слабость — это выбор, сказал отец тем голосом, что не повышался никогда, потому что не нуждался в этом.
— Ты либо решаешь быть слабым или не быть. Между ними нет случайности.
Громову было двенадцать. В середине комнаты он стоял навытяжку. Отец называл это помещение кабинетом, но это была всего лишь гостиная с картой на стене. Он молчал: молчание представлялось единственно правильным ответом на прозвучавшие слова, которые не были вопросом.
Мать в этой памяти отсутствовала полностью — она ушла из семьи, когда Громову было семь, и отец никогда не произносил её имени, а сам Громов давно перестал спрашивать, потому что вопросы об этом разбивались о ту же стену, что и все остальные попытки достучаться до чего-то тёплого в этом доме. Дом был устроен как гарнизон-подъём, зарядка, дисциплина, редкие похвалы, выданные так скупо, что каждая из них запоминалась на годы вперёд именно своей редкостью.
— Ты будешь офицером, сказал отец в тот же вечер, не как пожелание, а как утверждённый факт биографии, который оставалось только прожить.
— Не обязательно военным. Но офицером. Тот, кто отвечает за происходящее вокруг, не пытаясь укрыться за решениями других.
В тот момент Громов лишь кивнул-это казалось единственно приемлемым ответом с точки зрения отца. Только по прошествии многих лет, во время учёбы в академии, Громов понял: сказанное тогда стало не воспитанием, а личным приговором — принятым им самим в детстве и неизменно сохранявшимся все эти годы.
Изображение смялось, словно кто‑то резко дёрнул за киноплёнку, и на его месте возник новый кадр: длинный коридор академии, выкрашенный в казённый зелёный цвет… Эхом отдавались шаги десятков курсантов, а среди них — он сам, двадцатидвухлетний, шагающий в строю, с такой же прямой спиной, как у отца…
— Громов, разбор дела — произнёс инструктор, немолодой мужчина с усталыми глазами человека, повидавшего слишком много провалов, и не верящий в легкие операции…
— Что ты делаешь, если группа под угрозой, а связь молчит⁉
— Беру решение на себя, ответил он тогда без запинки, потому что вопрос был риторическим, а ответ, единственно правильным в данной ситуации.
— Неправильно, сказал инструктор, и в этом единственном слове было больше, чем в целой лекции…
— Ты берёшь решение на себя, зная цену ошибки, без сожалений и сомнений. Разница есть. Покажи, где разница, пока не стало слишком поздно — пока никто не пострадал…
Он не нашёл разницы вовремя. Или нашёл — просто цена всё равно оказалась той же, только заплатил не он один.
Пыль. Жара. Сухое русло, дрожащее маревом… Кедр, идущий рядом-слишком молодой для того, что должно было случиться. Громов почувствовал, как тело — не то, прежнее, а это, новое, лежащее сейчас в темноте, — напряглось в ответ на воспоминание, будто мышцы помнили засаду отдельно от разума, будто выстрел мог повториться в любую секунду, стоит только позволить памяти зайти чуть дальше.
