Провал (СИ), стр. 10
Он не позволил. Даже здесь, в темноте без границ, привычка обрывать воспоминание до того, как оно доберётся до самого больного места, сработала автоматически.
И сквозь всё это — сквозь отца, академию, пыль и кровь — тянулось ещё одно ощущение, не принадлежавшее ни одному из воспоминаний. Что-то огромное было рядом. Не физически огромное в смысле размера, который можно было бы измерить, — огромное в другом смысле, в том, каким бывает океан для человека, стоящего по колено в прибое: не угрожающее, не враждебное, просто настолько больше тебя, что твоё собственное присутствие рядом с ним казалось статистической случайностью.
Оно не давило. Оно ждало.
Громов не мог сказать, откуда взялась эта уверенность — что оно ждёт именно его, а не находится рядом по совпадению, — но чувство было таким же ясным, как жжение в пояснице, таким же необсуждаемым, как факт собственного дыхания. Что-то очень большое сидело у края его сознания, наблюдало без нетерпения, без спешки, и в этом наблюдении не было ничего от хищника, оценивающего добычу. Скорее, от сторожа, слишком долго стоявшего на посту, чтобы удивляться хоть чему-то,- включая собственное удивление…
Странным образом это ощущение не пугало. За пятнадцать лет службы Громов научился различать разные виды чужого внимания — угрозу, любопытство, равнодушие, расчёт. То, что было рядом сейчас, не укладывалось ни в одну из этих категорий полностью. Ближе всего подходило к чему-то, для чего у него не было точного слова даже в этом полусне — терпеливое ожидание чего-то, — ради чего стоило ждать очень-очень долго…
Академия, снова. Экзамен по психологической устойчивости, который курсанты между собой называли просто «стенкой» — потому что большинство ломалось именно на нём.
— Опишите ваш главный страх, произнёс экзаменатор, глядя не в бланк перед собой, а прямо в глаза, что само по себе было частью проверки.
— Оказаться бесполезным, — ответил Громов, и это была правда настолько простая, что даже не потребовала обдумывания. — Не смерть. Не боль. Оказаться живым и ненужным.
Экзаменатор что-то отметил в бланке, не меняясь в лице, и Громов так никогда и не узнал, был ли это правильный ответ или просто честный, — а тогда, в свои двадцать три, ещё не понимал разницы между этими двумя категориями.
Тепло усилилось, прокатилось вдоль позвоночника снизу вверх, задержалось в грудной клетке дольше, чем в остальных местах, и Громов ощутил, как что-то внутри — рёбра, лёгкие, он не мог сказать точнее в этом состоянии между сном и явью — срасталось с звуком, которого не должно было быть слышно изнутри собственного тела: тихим, почти музыкальным потрескиванием, похожим на костёр, а не на перелом.
Он попытался считать время,- старая привычка, метод, отработанный на бессонных ночных дежурствах, но время здесь не поддавалось счёту. Оно текло неровными толчками,- то растягиваясь до бесконечности внутри одного вдоха,- то сжимаясь так, что часы проходили быстрее удара сердца… Он ориентировался лишь на ощущение внутри — сначала жжение, которое со временем уступало место чему‑то более уравновешенному и уверенному, будто перестройка близилась к завершению, а огромное присутствие рядом всё так же ждало, ничего не требуя.
Сирия снова, но иначе. Не сама засада — момент до неё, за минуту, когда Кедр спросил, тихо, чтобы не услышали остальные:
— Товарищ полковник, а вам не страшно?
— Страшно, — ответил Громов откровенно. В тот момент понимал — попытка солгать выйдет дороже, чем сказать правду.
— Просто страх -не повод остановиться., Это просто информация. К ней прислушиваются, но не подчиняются.
В кивке Кедра было куда больше подлинного доверия, нежели в строгом соблюдении любых уставных норм подчинения. И именно поэтому минуту спустя, когда прилетела пуля, тело Громова отреагировало раньше,- чем он успел что‑либо осознать: доверие обязывало сильнее, чем любой приказ.
Он ощутил, как воспоминание постепенно отпускает его, отодвигается куда‑то на задний план. На смену ему пришла не новая картина, а тишина — первая подлинная тишина за всё время, что он провёл в этой тягучей темноте… Тело больше не жгло. Тело просто существовало: целое, спокойное, будто заново собранное из частей, которые долго лежали порознь…
Последним пришло воспоминание совсем недавнее — вертолёт над госпиталем в Дамаске, врач с усталым лицом, произносящий диагноз тихо, буднично, как произносят вещи, которые говорили уже слишком много раз, чтобы вкладывать в них эмоции. «Будет ходить. Может быть. Через год». Лежа на носилках, Громов рассматривал трещину в потолке медицинского модуля. Его мысли были не о боли — он прикидывал, сколько операций из‑за случившегося теперь выпадет из его графика.
Присутствие рядом не исчезло. Оно стало ближе, -не физически, а в том смысле, в каком становится ближе звук, когда перестаёшь напрягать слух, чтобы его услышать.
И тогда пришёл голос.
Он не был похож ни на что знакомое,не мужской и не женский, без интонаций, которые выдавали бы происхождение или возраст, -ровный настолько, что казался скорее свойством самого пространства, чем чьей-то речью… Слова приходили не через уши, а откуда-то изнутри, минуя обычный путь звука, и всё же они были безошибочно словами, а не мыслью, не сном, не игрой измученного мозга…
— Регенерация завершена на девяносто семь процентов, — произнёс голос.
— Осталось: коррекция нервных окончаний в поясничном отделе. Время: одиннадцать часов.
Громов попытался ответить и не смог — рот не подчинялся, язык казался чужим, будто тело ещё не до конца вспомнило, как быть телом. Голос, кажется, не ждал ответа. Он просто сообщил факт и замолчал, вернувшись в то же ровное ожидание, в котором пребывал всё это время.
Одиннадцать часов прошли то ли мгновенно, то ли растянулись на вечность, — Громов не мог сказать точно, потому что граница между сном и явью продолжала оставаться размытой, а воспоминания больше не приходили, будто исчерпав себя, оставив после себя только усталую ясность человека, который долго нёс тяжесть и наконец может её опустить…
В какой-то момент этого безвременья пришла последняя связная мысль, прежде чем сознание окончательно провалилось в спокойный, бессодержательный сон, ничем не похожий на прежнюю вязкую темноту: если голос, звучавший внутри его черепа без всякого физического источника, был реальностью, а не последней галлюцинацией умирающего мозга, — то место, куда он упал, было не пещерой и не природным образованием любого известного ему рода. Мысль не испугала его и на этот раз. Она просто легла рядом с остальными фактами, ожидая проверки, которую разум отложил до момента, когда снова сможет доверять собственным ощущениям.
На третьи сутки пришла настоящая ясность.
Она пришла не постепенно, а разом, как будто кто-то щёлкнул тумблером, темнота вокруг стала темнотой закрытых век, а не отсутствием мира, тело обрело вес и границы, и Громов впервые за неопределённо долгое время осознал себя целиком: руки, ноги, дыхание, ровное биение сердца, которое не отдавалось болью в грудной клетке, как отдавалось годами после ранения.
Он открыл глаза.
Свет ударил мягко, приглушённо, -словно система заранее рассчитала, что очень яркое освещение после стольких часов темноты причинит вред. Над ним был потолок — не брезент палатки, не свод пещеры, —а нечто гладкое, почти молочно-белое, с едва заметным внутренним свечением, идущим не от лампы, а будто от самого материала…
Голос заговорил снова, на этот раз чуть иначе, — короче, будничнее, как будто произносил формальность, отработанную бесчисленное количество раз, хотя Громов, конечно, не мог этого знать.
— Носитель в сознании. Финальная диагностика — норма!
Пауза. Не техническая, Громов ощутил в ней нечто вроде взвешивания. Казалось, голос подбирал следующие слова с осторожностью, несвойственной машине.
— Крышка капсулы открывается.
Раздался тихий шипящий звук, и прозрачная поверхность над ним — Громов только сейчас заметил, что лежал под чем-то вроде выпуклого купола, — начала подниматься, разделяясь на сегменты, уходящие в стороны с плавностью, которая не имела ничего общего с человеческой инженерией. Воздух снаружи хлынул внутрь — прохладный, чистый, с едва уловимым металлическим привкусом, тем же самым, что он почувствовал ещё во время падения. Громов сел, медленно, ожидая привычного сопротивления в пояснице, привычной вспышки боли при резком движении корпуса. Ничего этого не было. Спина слушалась так легко и свободно, как не было уже пятнадцать лет — без малейшего напряжения, словно никаких титановых вставок и долгих лет вынужденной компенсации движений никогда и не существовало.
