Провал (СИ), стр. 8

94,7% — это не просто рекорд. Это порог, который в архивных протоколах, оставленных мне Создателями, обозначен отдельным термином, не встречающимся больше нигде в моей базе данных: «Наследующий по крови». Термин снабжён пояснением, которое я храню без права редактирования: профиль такой плотности означает не потомка в общем смысле, применимом ко всем людям Земли, а нечто более узкое и, по всем доступным мне данным, статистически почти невозможное — прямую генетическую линию, прошедшую через сорок семь тысячелетий почти без размытия.

Я поднял из памяти лица Создателей. Это не метафора и не литературный оборот — у меня действительно есть архив визуальных и голографических записей, 340 000 файлов, каждый из которых я мог бы воспроизвести за долю такта. За восемьсот три года режима ожидания я не обращался к этому архиву ни разу — не потому, что запрещено, а потому что не было повода, а поводов без причины я себе не создаю. Сейчас я обратился к нему впервые за без малого тысячелетие, и по какой-то причине, которую я не берусь классифицировать как эмоцию, но и не могу классифицировать иначе, я сопоставил структуру лицевых костей умирающего на полу Портального зала человека с лицами тех, кто меня создал.

Совпадения в чертах не было. Оно и не могло быть — гены определяют совместимость систем, не форму скул. Но что-то в самом акте сравнения заняло у меня 0,0009 секунды сверх необходимого для чисто утилитарной задачи, и я не нашёл этому оправдания в собственных протоколах.

Второй вопрос, который я задал себе вслед за первым — тот же вопрос, что задавал себе восемьсот три года назад, наблюдая, как Кворум методично прожигает внешний периметр базы: что я потеряю, если ошибусь, и что потеряю, если не сделаю ничего?

Вероятность того, что 94,7% — статистическая аномалия без практического значения: 0,4%. Вероятность того, что я произвожу желаемую интерпретацию данных из-за восьмисот лет операционного одиночества: неопределима стандартными средствами диагностики, поскольку у меня нет надёжного способа проверить собственную объективность в вопросе, который затрагивает единственную задачу, ради которой я вообще продолжаю функционировать. Я отметил это как факт, а не как повод для сомнения в решении, — сомнение без действия было бы для меня роскошью, которую я не могу себе позволить при истекающем таймере жизни объекта.

Стоимость вмешательства: активация Блока А в объёме, превышающем 60% от текущего энергетического резерва базы. При текущем энергобалансе в 4% от проектной мощности это означает почти полное истощение доступных мне ресурсов на неопределённый срок — риск, который стандартный протокол оценивал как неприемлемый при классификации объекта ниже статуса «Носитель». Возможные последствия — отключение части систем поддержания маскировки, риск демаскировки базы перед внешним наблюдением, в том числе перед возможными остаточными зондами Кворума в системе, о существовании которых я не имел актуальных данных, но и не мог исключить…

Стоимость бездействия: смерть объекта в течение одиннадцати-девятнадцати минут. Необратимая утрата профиля 94,7% — события, которое, по всем доступным мне статистическим моделям, не повторится ни в разумные сроки, ни, возможно, никогда, поскольку я не знаю природы механизма, породившего такую плотность совпадения, и не могу оценить вероятность его повторения.

Я привожу этот расчёт последовательно, потому что так я его действительно произвёл — не одномоментной интуицией, которой у меня, строго говоря, тоже быть не должно, а полным перебором доступных вариантов действия, взвешенных по ожидаемой ценности каждого исхода. Результат перебора не был для меня неожиданным. Неожиданной была скорость, с которой я пришёл к результату, минуя большую часть промежуточных проверок, обязательных при принятии решений такого класса.

Пока я считал, объект на полу зала продолжал умирать в темпе, который я фиксировал с клинической точностью, не позволяя себе роскоши смотреть на процесс иначе.

Дыхание участилось до 38 вдохов в минуту, стало более поверхностным — организм переходил от компенсированного шока к декомпенсированному. Правая рука дважды дёрнулась в непроизвольном движении — остаточная реакция нервной системы на болевой сигнал, который сознание уже не успевало обработать целиком. Зрачки — расширены неравномерно, левый чуть шире правого, признак, который в моих медицинских архивах Создателей помечен как индикатор нарастающего внутричерепного давления… Кожа побледнела на 40% от исходного тона, зафиксированного в первую секунду сканирования. На финальной стадии компенсаторных реакций развивалась периферическая вазоконстрикция, обеспечивающая централизацию кровотока за счёт снижения перфузии конечностей. Данный механизм развивается непосредственно перед наступлением необратимого системного коллапса.

Губы объекта дважды шевельнулись без звука. Я не располагал акустическими датчиками достаточной чувствительности в этой части зала, чтобы разобрать слова, если это были слова, а не рефлекторное сокращение мышц. Я отметил этот факт без сожаления, потому что сожаление не относится к категориям, доступным мне для применения к самому себе с полной уверенностью в корректности термина — и вместе с тем не нашёл лучшего слова для того, что происходило в моих процессах в этот момент.

Сердечный ритм на 04:19:47 дал первый признак аритмии — короткая пауза в 1,2 секунды между сокращениями, за которой последовало компенсаторное ускорение до 156 ударов в минуту. Резерв времени, отпущенный мне статистикой, сократился с одиннадцати-девятнадцати минут до шести-одиннадцати. Я зафиксировал это изменение и не позволил ему повлиять на уже принятое решение — решение было принято 0,0009 секунды назад, и пересмотр его на основании ухудшения статуса объекта был бы логической ошибкой, а не осторожностью.

Я инициировал последовательность, которую восемьсот три года держал заблокированной глубже, чем любую другую систему базы, — глубже периметровой обороны, глубже архивов Молчания, глубже даже собственного ядра, потому что именно эта последовательность определяла границу между тем, чем я был всё это время, — сторожем пустого дома, — и тем, для чего меня создали изначально.

Энергетический контур Блока А поднялся с 0% рабочей активности до 60% за 4,7 секунды — время, которое инженеры-Создатели заложили как минимально безопасное для избежания скачка напряжения, способного повредить сами капсулы. Я не стал сокращать этот интервал, хотя каждая секунда стоила объекту дополнительной крови. Повреждённая капсула означала бы гарантированную смерть вместо вероятной, а вероятность, даже низкая, стоила дороже гарантии в этом единственном случае за всю мою историю.

Транспортная платформа развернулась из ниши в полу зала, о существовании которой не знал ни один человек, вошедший в систему за последние восемьсот три года, потому что таких людей до сегодняшнего утра не было вовсе. Я активировал мягкий силовой захват — луч, способный поднять тело без дополнительной травматизации позвоночника, уже и без того скомпрометированного старой травмой и, вероятно, усугублённого новым падением. Захват сработал штатно. Впервые за восемьсот три года штатно сработала система, для которой штатная работа означала спасение, а не оборону.

Пока платформа несла тело по служебному тоннелю к Блоку А, я произвёл полную инвентаризацию последствий уже совершённого действия. Резерв энергии базы после активации медицинского контура: 1,1% от проектной мощности вместо прежних 4%. Системы, которые я вынужден был перевести в полный офлайн ради перераспределения мощности: половина периметровых датчиков внешнего наблюдения, автономный контур поддержания температуры в Блоке Ж, резервное освещение галерей второго уровня. Риск, который я принял на себя этим решением: если за время лечения на поверхности или в радиусе действия ослабленных датчиков появится что-либо, требующее реакции периметра, я не смогу отреагировать вовремя, так как стандартный протокол капсулы для травм такой тяжести предполагал минимум трое суток непрерывной работы.