Провал (СИ), стр. 48

Разница была не в усилии, а в понимании, которое он вынес из вчерашнего дня, — понимании, которое не поддавалось словесной формулировке, но безошибочно ощущалось изнутри. Вчера он давил, требовал от портала открыться, будто арка была замком, который нужно было взломать волей. Сегодня он просто позволил каналу открыться, тем же движением, каким разжимают кулак, а не тем, каким его сжимают.

Портал сформировался за восемь секунд. Стабильный, ровный по краям, чище вчерашнего мерцающего прорыва настолько, что разница ощущалась почти физически, — не рваная дыра в пространстве, а спокойно раскрытая дверь.

— Восемь секунд, — заметил Архон. — Вчера — двадцать три попытки на протяжении сорока минут. Прогресс существенный для второго опыта.

Громов не ответил, всё ещё удерживая то самое ощущение открытости, которое привело его к успеху, — любой комментарий, даже мысленный, грозил его разрушить прежде, чем он успеет им воспользоваться.

Он шагнул вперёд.

Переход не дал ощущения падения или полёта, ничего из того, что подсказывало бы воображение, — просто один шаг здесь, следующий шаг уже там, с той краткой сменой давления в ушах, о которой предупреждал Архон, и всё.

Ельник встретил его морозным утренним воздухом — резким, ясным, с тем особым ароматом хвои и подмёрзшей земли, что бывает только в ранние часы, когда ночной холод ещё не успел отступить перед солнцем. Плотный слой инея лежал на опавшей листве и ветвях хвойных деревьев, из‑за чего подлесок напоминал серебряную гравюру…Тишина в уральском лесу была настолько полной, что Громов отчётливо слышал собственное дыхание — яснее, чем когда‑либо прежде.

Он сделал несколько шагов по подмёрзшей земле, оставляя за собой тёмные следы там, где ботинки продавливали тонкую корку инея, и остановился.

Просто остановился.

Минуту он не делал ничего — не анализировал обстановку, не проверял периметр, не искал угроз, хотя разведчик в нём фиксировал каждую деталь автоматически, помимо воли. Он смотрел на деревья, на их стволы, потемневшие от влаги у основания и посеребрённые инеем в кронах, на небо — бледно-голубое, с узкой полосой рассветного золота на востоке, там, где солнце ещё не поднялось достаточно, чтобы разогнать остатки ночного холода.

Где-то далеко, за грядой невидимых отсюда сопок, прокричала птица — единственный звук, нарушивший тишину за всю минуту его неподвижности, и Громов машинально отметил направление.

Три недели назад он шёл сюда с рюкзаком и картой, отставной полковник, ищущий тишины, которую не находил больше нигде. Один спелеолог на пенсии, чья самая большая проблема заключалась в пустоте, оставшейся на месте прежней структуры жизни.

Три недели.

Он не пытался сформулировать, что чувствует по этому поводу, — эмоция была слишком многослойной для быстрой инвентаризации, слишком непохожей на всё, с чем он сталкивался за годы аналитической работы. В его душе боролись два состояния -радость от обретения цели и тоска по утраченной простоте… Ещё три недели назад мир был понятен — нужно было просто дойти до места и спуститься в неизвестную шахту. Теперь же всё усложнилось, но в этом усложнении таилась и новая ценность…

Он посмотрел на собственные следы, тянущиеся от того места, где несколько секунд назад не было ничего, кроме воздуха, единственное доказательство того, что портал действительно работал, что расстояние в три тысячи метров скального массива только что схлопнулось до одного шага.

Время истекало. Громов развернулся, увидел арку — здесь, снаружи, она выглядела иначе, чем изнутри: просто скальный выступ, ничем не примечательный для случайного взгляда, если не знать, что искать, — и шагнул обратно.

Едва он вошёл, — зал окутал его теплом и светом. После морозного воздуха, на минуту, зал показался почти душным.

— Как? — спросил Рогов, уже двинувшись навстречу.

— Работает, — сказал Громов.

— Что там? — спросила Марина, и в вопросе звучало нетерпение человека, который провёл последние минуты в неопределённости, старательно скрываемой за внешним спокойствием.

— Мороз. Ели,утро.

Он помолчал секунду, и в этой паузе было больше, чем в самих словах, — воспоминание о минуте, проведённой неподвижно среди инея и тишины, которое он и не хотел полностью скрывать…

— Красиво, — сказал он.

Марина посмотрела на него дольше, чем требовал обмен репликами, — будто это единственное слово сказало ей больше о состоянии Громова, чем любой развёрнутый отчёт о технических параметрах перехода…

— Показания зонда подтверждают штатный переход, — произнёс Архон, возвращая разговор в практическое русло. — Энергозатраты в пределах расчётных. Канал закрылся штатно через сто восемь секунд после возвращения Носителя.

— Почему не сразу? — спросил Рогов. — Раз он уже вернулся.

— Дешевле держать канал открытым лишние секунды, чем закрыть и активировать заново, — ответил Архон. — Основные затраты — на саму инициацию поля, не на его поддержание. Окно оставлено на случай, если Носителю понадобится вернуться немедленно — за снаряжением, за данными, по любой причине, не терпящей нового цикла активации.

— А если наоборот, — спросил Рогов, — нужно оборвать раньше срока. Что-то пойдёт не так на той стороне, и его нужно отрезать, не дожидаясь возвращения.

— Носитель может закрыть портал вручную, усилием воли, — сказал Архон. — Так же, как включает и выключает тактический контур. Автоматика — это резерв на случай, если он не сможет отдать команду сам.

Рогов кивнул, забирая эту цифру в свою собственную систему учёта, ту же, что вела список всего практического, что могло однажды понадобиться в критический момент.

Совещание после первого перехода собралось в том же исследовательском блоке, где начинались все серьёзные разговоры последних дней, — теперь уже привычное место для троих людей, разбирающих задачу, которая ещё месяц назад не существовала ни для одного из них.

— Вопрос практический, — сказал Громов, обводя взглядом Рогова и Марину. — Физического входа больше нет. Значит, нужна схема перемещения, которая не зависит от разового решения открыть портал.

— Расписание, — предложил Рогов, тем деловым тоном, каким предлагал бы график дежурств на любой прежней операции.

— Именно, — сказал Громов. — Ельник — точка сбора. Два окна в сутки, утром и вечером, — шесть ноль-ноль и восемнадцать ноль-ноль. Кто пришёл к этому времени — уходит на базу. Кто не успел — ждёт следующего окна.

Марина, слушавшая молча, подняла взгляд от блокнота:

— Почему именно эти часы, — спросила она. — Не случайный выбор, как я понимаю.

— Рассвет и закат, — сказал Громов. — В это время в лесу минимум случайных свидетелей… — А если кто‑то всё же окажется поблизости, всегда найдётся естественное объяснение: например, рано встающий грибник или запоздалый охотник… — Есть ещё один важный плюс — предсказуемость.

— А если не успею? — спросил Рогов.

— Ждёшь следующего окна, — сказал Громов.

— Двенадцать часов в ельнике при минусовой температуре, — сказал Рогов, без жалобы, — просто фиксируя практическую проблему, требующую решения.

— Не опаздывай, — сказал Громов.

Рогов хмыкнул:

— Да, логично, — без обиды признал он.

— Носитель, — сказал Архон, прежде чем разговор успел продолжиться дальше. — Два открытия портала за истекшие сутки при текущей мощности реактора исчерпывают безопасный лимит энергобаланса. Рекомендую режим жёсткой экономии до завтрашнего утра — отключение неприоритетных систем, минимизация нагрузки на все контуры, кроме жизнеобеспечения.

— Мы на диете, — бросил Рогов в пространство, не глядя ни на кого. Этим сдержанным юмором он привычно маскировал то, что не хотел озвучивать прямо.

Марина едва заметно улыбнулась, — впервые за время беседы. Громов обратил внимание: несмотря на то что люди познакомились меньше суток назад, они уже выработали общий ироничный тон, помогавший смягчить серьёзность разговора.

Вечером, когда Рогов и Марина разошлись по жилому блоку, Громов остался в портальном зале один, глядя на среднюю арку — ту, что вела на Эдем, всё ещё отзывавшуюся слабым, истощённым свечением, недостаточным для активации, но достаточным, чтобы напоминать о собственном существовании.