Провал (СИ), стр. 25

— Значит, вопрос не ко мне, — сказала она, переводя взгляд на Громова.

Он остановился, обернулся к ней — впервые за весь путь от шлюза посмотрел на нее внимательно, с чем-то похожим на любопытство, которое он сам, кажется, ещё не успел до конца в себе распознать.

— Что тебе нужно знать, чтобы работать, — спросил он. Не «зачем тебе это знать» и не «достаточно ли того, что я уже сказал» — вопрос был сформулирован как условие задачи, а не как проверка на благонадёжность.

Марина не ожидала такой формулировки, и это застало её врасплох сильнее, чем сплав, не значащийся в таблице Менделеева.

Работать над чем, — спросила она осторожно. — Вы уже решили, что я буду здесь работать?

— Вы уже здесь,сказал Громов, и в его тоне не было ни вопроса, ни утверждения, просто констатация факта, которую оба понимали одинаково.

— Вопрос не в том, останетесь вы или нет. Вопрос в том, что вы будете делать, пока остаётесь.

Она на минуту задумалась, обдумывая услышанное. Человек, который час назад допрашивал её в передней камере тоном, не терпящим возражений, теперь формулировал вопросы как коллега, ищущий специалиста для конкретной задачи.

— Хорошо, — сказала она.

— Тогда покажите мне место, где геология имеет значение. Не коридоры, А именно породы образцов, которые я смогла бы осмотреть.

Громов обернулся, посмотрев тем взглядом, каким, вероятно, оценивал новых людей всю свою прежнюю жизнь, — и коротко кивнул, будто она только что прошла проверку, о существовании которой сама не подозревала.

— Архон, — сказал он, — маршрут к исследовательскому блоку. Секция геологического архива, если такая есть.

— Есть, — ответил Архон, и одна из световых линий на полу сменила направление, уводя их в сторону от того пути, которым шёл сюда Громов. — Секция минералогии и структурной геологии планеты-источника. Ограниченный, но существенный объём данных.

Марина пошла быстрее, обгоняя Громова на полшага, — не намеренно, просто тело само ускорилось раньше, чем она успела это осознать, тем рефлексом, который срабатывал всякий раз, когда впереди маячило что-то, стоящее её профессионального внимания.

Секция оказалась просторным залом с рядами тех же гладких стеллажей, что она уже видела мельком в общем исследовательском блоке, но здесь, среди панелей с тусклым внутренним свечением, обнаружилось нечто, заставившее её остановиться на пороге, — витрина, вмонтированная в стену, за ее прозрачной, чуть вогнутой поверхностью лежали образцы породы.

Не земной породы.

— Можно, — спросила она, уже протягивая руку к поверхности, и остановилась, не коснувшись, — многолетняя дисциплина полевого специалиста, никогда не трогающего чужую находку без разрешения.

Витрина защищена силовым полем низкой интенсивности, — ответил Архон. — Разрешаю доступ на уровне визуального и приборного изучения. Физический контакт с образцами требует более высокого уровня допуска.

— Справедливо, -сказала она, и в этом слове было больше искреннего одобрения, чем она ожидала от себя услышать в адрес машины, которая недавно казалась ей самой пугающей вещью, с которой она когда-либо сталкивалась.

Она склонилась к витрине, разглядывая образцы через прозрачную поверхность с той жадностью, которую обычно приберегала для редких минералогических находок, о которых читала только в специализированных журналах. Первый образец представлял собой тёмный, почти чёрный камень с вкраплениями, проявляющими металлический блеск при определённом угле освещения. По структуре он напоминал базальт, -однако его кристаллическая решётка при детальном изучении не соответствовала ни одной из известных земных классификаций…

— Происхождение, — спросила она.

— Планета, обозначенная в архивах как Эдем, — ответил Архон. — Терраформированная Предтечами. Образец представляет собой продукт вулканической активности, модифицированной технологиями терраформирования.

— Терраформированная, — повторила Марина медленно.

— То есть они меняли геологию целой планеты, не просто климат?

— Верно, — подтвердил Архон.

Она выпрямилась, глядя в сторону источника голоса, словно он обладал какой‑то осязаемой формой, и ощутила внутри волну предвкушения… Задача была более грандиозной и куда более значительной, чем всё, чем она занималась прежде.

— Сколько ещё образцов здесь, — спросила она, — и с скольких планет?

— Секция содержит образцы с четырнадцати геологических объектов, — ответил Архон. — Одиннадцать планет, два спутника, один астероидный пояс.

Марина медленно обвела взглядом ряд витрин, уходящих вдоль стены дальше, чем позволял видеть приглушённый свет зала, и почувствовала, как контролируемый восторг, который она держала в узде с момента входа в базу, начинает давить на нее сильнее, чем ей хотелось бы признавать вслух.

Она заставила себя вернуться к методичности — той же, что применяла в поле, когда находка была слишком хороша, чтобы довериться первому впечатлению. Один образец за раз. Один вопрос за раз. Не тонуть в объёме, а раскладывать его на управляемые части.

— Начнём с ближайшего, — сказала она, указывая на второй образец в ряду — светлый, почти прозрачный минерал с включениями, напоминающими застывшие пузырьки газа. — Что это.

Пока Архон отвечал — подробно, точно, без единой попытки упростить ответ до уровня, который счёл бы достаточным для случайного любопытства, — Громов стоял чуть в стороне, у входа в секцию, и молчал.

Марина не сразу заметила, что он не задаёт вопросов. Когда заметила — обернулась, ожидая увидеть на его лице то же выражение настороженного контроля, с которым он смотрел на неё в передней камере шлюза.

Выражение было другим.

Он смотрел на неё так, как смотрят на редкое природное явление — не с подозрением, а с тем спокойным, почти профессиональным интересом, каким она сама смотрела на необычное обнажение породы. Не оценивал угрозу. Оценивал что-то другое, чему она пока не могла подобрать точное слово.

— Что, — спросила она напрямую, не видя смысла делать вид, что не заметила его взгляда.

— Ничего, — сказал Громов, и в его голосе не было той жёсткости, с которой он вёл допрос ранее. — Просто редко видел, чтобы кто-то радовался этим камням так, как вы радуетесь вы.

— Это не просто камни, — сказала она, и в её тоне прозвучало сухое раздражение, она искренне не понимала, что кто-то мог не разделять её восторга. Это доказательство того, что геология — не локальная земная наука. Это физика планетообразования, применимая ко всей известной вселенной. Вы понимаете, сколько учебников придётся переписать, если это когда-нибудь станет достоянием общественности?

— Не станет, — сказал Громов ровно. — По крайней мере не сейчас.

Она замолчала, глядя на него, и что-то в его тоне — не угроза, а простая констатация факта, за которым стояла явно большая картина, чем он был готов раскрыть, — заставило её осторожно отступить от темы, которую сама только что подняла.

— Понимаю, — сказала она вместо продолжения спора. — Секретность. Хорошо. Тогда буду радоваться камням молча.

Уголок его рта дрогнул — не улыбка в полном смысле, но что-то достаточно близкое к ней, чтобы Марина отметила это как первую трещину в стене, которую Громов держал между собой и остальным миром с той минуты, как она увидела его в передней камере.

Они провели в секции минералогии ещё два часа, и за это время Марина задала Архону, по собственным прикидкам, не меньше сотни вопросов — о составе, о происхождении, о методах анализа, доступных базе, о том, как соотносится земная геологическая шкала времени с историей Предтеч. На некоторые вопросы Архон отвечал развёрнуто. На некоторые отвечал коротким «информация ограничена протоколом», и Марина, к собственному удивлению, обнаружила, что не раздражается на отказ так, как раздражалась бы на человека, скрывающего информацию из вредности или недоверия. В отказах Архона была та же логика, что и в аккуратно разложенном снаряжении Громова у входа в шахту, — не каприз, а система, которую она пока не полностью понимала, но уважала за саму её последовательность.