Теневой Капитал (СИ), стр. 55

— Слушай, — сказал Игорь уже другим голосом, бодрее, будто встряхнулся. — Вот.

Он снял с верстака недоделанный стул. Тот самый, со спинкой, на которой годовые кольца складывались в лицо. Ножки он, оказывается, приделал ночью, или утром, я не знаю когда. Стул стоял на четырёх ногах, светлый, ещё не серый, пахнущий свежей стружкой.

— Довезёшь? Это тебе. Спинку я потом доделаю, приеду, поправлю. Мерки у меня записаны.

Я посмотрел на спинку. Кольца были просто кольцами. Сучок там, где вчера мне привиделся глаз.

Отказаться я не смог. Ну как откажешь человеку, который ночью делал тебе стул, потому что у него руки просят.

— Спасибо, Игорь, — сказал я и взял стул.

Он был тяжелее, чем выглядел.

Я вышел из гаража со стулом в руках и увидел их через окно кухни.

Марина Николаевна обнимала Леру. Стояла, прижав её голову к своему плечу, и гладила по волосам. Медленно, от макушки к затылку, к шее, и снова, как гладят кошку или маленького ребёнка, который проснулся от плохого сна. Говорила что-то. Я не слышал через двойную раму, но видел, как двигаются губы.

«Ты у меня худенькая. Кушай. Ты же наша».

Лера улыбалась. Кивала. Подбородок у неё дрожал. Я это видел даже отсюда, с дорожки, сквозь стекло и герань на подоконнике.

Потом Марина Николаевна отпустила её и стала совать в руки пакеты. Один большой, полиэтиленовый, с пирогом, завёрнутым в полотенце. И банку. Трёхлитровую, с тёмно-вишнёвым, почти чёрным, и с бумажным квадратиком на крышке.

Лера взяла. Обе вещи. Прижала банку к груди, как мама прижимала её саму.

Я знал, что она её выльет. В первую же урну на заправке. Или в сток у магазина. Или в унитаз в подсобке, и потом будет мыть его «Белизной» полчаса.

И я знал, что ей от этого больно. Что каждый раз, когда она выливает компот, она выливает что-то, что ей дала мама. Своими руками, с любовью. Мама, которая её не помнит наполовину, но всё ещё гладит по голове.

Я поставил стул на дорожку и стоял, пока Лера не вышла на крыльцо.

Такси обещали через двадцать минут. Мы стояли у калитки. Лера держала пакет с пирогом и банку, я держал стул и рюкзак. Пакет с остатками воды и консервов Лера оставила в шкафу, в коробке.

Баба Валя опять стояла у своего забора. Опять в ватнике. Обрывать ей было уже нечего, смородина облетела, так что она просто стояла и смотрела. Увидела Леру, перекрестилась, как в первый день. А потом посмотрела на меня. Долго. На стул в моих руках. И кивнула. Не одобрительно, как в первый раз, а по-другому. Так кивают своему, соседу, с которым каждый день здороваешься у колонки. Как будто я теперь тоже местный.

Я кивнул в ответ. И подумал, что от этого кивка мне почему-то не по себе.

— Лер, — сказал я. — Слушай. Про лут.

Она посмотрела на меня искоса.

— Ты сейчас серьёзно?

— Я всегда серьёзно про лут.

— Ну.

— У нас был договор. Ты помнишь. Про лут, делим все Правила Профессора пятьдесят на пятьдесят. Мне это нужно как щит. Если квас не поможет на втором уровне, если Магазин решит пустить в меня корни… — Я покосился на дом. Корни теперь звучали иначе. — Мне без дополнительной страховки никак, Лер.

— Я помню, — сказала она ровно. — Мел твой. Я не спорю.

— Да погоди ты. — Я перехватил стул поудобнее, он соскальзывал. — Короче, мелом сначала ты пользуешься. Делаешь со своими, что надо. С мамой, с папой, с корнями. Сколько надо, столько и делаешь. Потом, когда закончишь, сдаёшь мне на склад.

— На склад…

— На ответственное хранение. Без процентов. — Я сделал паузу. — Но хранение я тебе всё равно посчитаю, так и знай. Рублей пятьсот в сутки. Это по-божески, у Каруми я брал больше.

На самом деле для Леры я был готов хранить вообще бесплатно. Но жабо-бухгалтер не позволил вслух сказать иначе.

Лера молчала. Смотрела на меня поверх банки с компотом.

Я знал, что она понимает. Она всегда всё понимает, это её проклятие. Она знала, что мне этот мел нужен. Что это не каприз, а вопрос того, останусь я человеком или стану ещё одной секцией в стене магазина. Что я жмот, что я за пятьдесят копеек торгуюсь с потусторонним контролёром. И что сейчас я только что подвинул себя в очереди за собственным спасением. Добровольно. Без компенсации.

Для меня это было почти признание в любви. Ну, может, не совсем. Но по моим меркам близко.

Она не сказала «спасибо».

— Жмот, — сказала она.

И это было оно самое. Я услышал.

— Домовитый, — поправил я.

Она отвернулась, посмотрела на дорогу. Ветер шевелил её пепельные пряди.

— Я никому этого не показывала, — сказала она тихо, не глядя на меня. — Погреб. Корни. Тетрадь. Ни подругам. Ни психологам, ни одному из девяти. Ни Сергуньке. Он знал сам, он вообще всё знает, но я ему не показывала. Он сам однажды сюда приехал и походил вокруг забора, отец рассказывал. А потом молча ушел.

Она помолчала.

— Ты первый, кого я привела домой.

Я переступил с ноги на ногу. Стул упирался ножкой мне в колено.

— Ну, а ты первая, кто видел моё бытие магазинное и не сбежал, — сказал я. — Котя, Толик, монстряки и вот это вот всё… Нормальная девушка бы уже на третьей минуте вызвала такси. Или спецов из дурки. Так что мы квиты.

— Котя хороший, — сказала Лера.

— Котя хороший, как и монстряки, они платят. А Толик?

— Толик ужасный.

— Вот видишь. А ты не сбежала.

Она снова фыркнула, совсем тихо. И в этот момент из-за поворота выползла белая «Шкода» с шашечками.

Стул в багажник не влез. Водитель предложил оставить, сказал, что приедет на «Газели» и привезёт за отдельную плату. Я отказался. Посадил стул себе на колени, ножками вверх, обнял его, как ребёнка, и мы поехали.

Лера сидела рядом. Банку с компотом поставила в ноги, придерживая ботинком. Пакет с пирогом держала на коленях.

За окном опять поплыли заборы, сосны, газовые трубы. Дом Соколовых скрылся за поворотом, последним мелькнул резной конёк на крыше.

— Слушай, — сказал я, когда мы выехали на трассу. — А тётя Ира в курсе?

— Чего?

— Всего. Корней. Компота. Твоих родителей. — Я пожал плечами, насколько позволял стул. — Она же родственница. И она про Изнанку знает, она мне про домового инструктаж читала, как по методичке. Я ещё думал, откуда риелтор такое знает.

Лера помолчала.

— В курсе, — сказала она. — Это я её ввела. В тему. Мне было четырнадцать, я больше не могла одна. Она мамина двоюродная сестра. Я ей всё рассказала, а она поверила. Сразу. Без психиатров. Просто взяла и поверила. Потому что она… ну… она всегда верила во всякую чертовщину. А тут наконец получила доказательства.

— И что она?

— Она пыталась. Сначала. Привозила каких-то бабок, свечи, иконы. Священника один раз. Он постоял у калитки, перекрестился и уехал, даже во двор не зашёл. Потом она начала разбираться. Нашла себе… знакомых. По ту сторону. Поэтому она теперь так хорошо знает, кому какую квартиру можно сдавать.

— А потом?

Лера смотрела в окно.

— А потом она смирилась, — сказала она. — Лет пять назад. Сказала мне: «Лерочка, им хорошо. Ты же видишь, им хорошо. Может, не надо?» И перестала приезжать. Звонит маме по праздникам. Мама говорит, что Ира совсем заработалась.

— А ты нет.

— А я нет.

Она сказала это так просто, без нажима, что я сразу поверил. Не смирилась и не смирится. Хоть корни дорастут до Литейки, хоть до Кремля.

Через десять минут она заснула.

Сначала её голова качнулась вперёд, на ухабе. Потом откинулась на подголовник. Потом, на повороте, легла мне на плечо. Тяжело, сразу всем весом, как ложится человек, который вообще уже ничего не контролирует.

Я замер. Стул на коленях упирался ножкой в подбородок.

Лера спала. По-настоящему, глубоко, впервые за двое суток. Без своей вечной настороженности, без замирания у каждой двери, без пальцев на кулоне. Рот у неё приоткрылся. Совсем не по-королевски, она даже тихонько посапывала. Тушь, размазанная ночью, так и осталась серым пятнышком у виска. Пакет с пирогом сполз у неё с колен, и я поймал его свободной рукой и пристроил ей обратно.