Теневой Капитал (СИ), стр. 54
Мы почти не спали. Я лежал головой к центру комнаты, глядя в потолок, и думал о белых корнях, которые растут на северо-восток. Стены трещали до пяти. Потом затихли. В шесть я, кажется, задремал, и мне ничего не снилось, за что я был очень благодарен.
В восемь на кухне шкворчало масло. Марина Николаевна опять жарила сырники, в том же халате, в тех же тапочках. Из-под тапочек опять торчала въевшаяся чёрная земля. Я старался не смотреть.
Лера спустилась бледная, с синяками под глазами, которые не закрыли даже стрелки. Кивнула маме, поцеловала её в щёку. Налила себе воды из нашей бутылки, выпила залпом и ушла наверх. Сказала, что забыла зарядку.
Вернулась она через три минуты. Белая, как полоса у её порога.
— Денис, — сказала она с лестницы. — Можно тебя на секунду? Помоги. Там… шкаф.
— Конечно, — сказал я и встал из-за стола.
— Мальчики всегда нужны, — довольно сказала Марина Николаевна нам вслед. — Хорошо, когда в доме мальчик.
Я поднялся. Лера стояла у двери кабинета. Дверь была открыта, ключ торчал в скважине.
— Смотри, — сказала она.
Я заглянул.
Кабинет был тот же. Пыль на полках, доска на стене, вытертая начисто, пачка «Явы» на подоконнике. Подстаканник со спутником блестел. Всё как вчера.
Кроме очков.
Вчера Лера положила их в светлый прямоугольник на пыли, в центре стола. Я видел, как она поправляла их кончиком пальца, чтобы легли точно. Сейчас прямоугольник был пустой. А очки лежали на краю стола. Аккуратно, сложенные, дужками к окну, ровно параллельно краю столешницы, как кладут вещи люди, у которых всё на своих местах. Стёкла были протёрты до блеска. Пыли на них не было ни пылинки, хотя вчера они были мутные, в отпечатках Сергунькиных пальцев. Трещина на правом стекле никуда не делась.
А рядом с очками на зелёном сукне лежала пыль. Тонкая, белая, как пудра. Как будто кто-то стоял у стола и долго крошил мел между пальцами.
Я посмотрел на пыль. Потом на очки. Потом на Леру.
— Может, мама? — спросил я. Глупо, я и сам знал, что глупо.
— Мама сюда не заходит, — сказала Лера. — Никогда. Ключ один, он всегда при мне.
Я молчал. Я не знал, что сказать. В голове мелькнуло что-то, неясное, на краю, как силуэт в тумане за витриной магазина. Мелькнуло и ушло, я даже не успел понять, что это было.
— Он приходил, — сказала Лера. Голос у неё был ровный, но я видел, как сжались кулаки. — Проверить. Посмотреть, что я нашла. Он знает, что очки у меня. Он знает, что я их сюда принесла.
— Лер…
— Он был тут, Денис, ночью, в моем доме. В комнате моего деда и трогал его очки. — Её трясло. Не от страха, я это видел, от страха она замирает. Её трясло от ярости, мелко, всю, с ног до головы. — Он протёр их. Ты видишь? Он их протёр. Как будто ему не всё равно.
Она шагнула к столу. Я поймал её за рукав.
— Не трогай.
Она остановилась. Посмотрела на мою руку на своём рукаве. Медленно выдохнула.
— Не буду, — сказала она. — Пусть лежат. Пусть видит, что я видела.
Она закрыла дверь. Заперла на два оборота. Подёргала ручку. И пошла вниз, держа спину прямо, как солдат на плацу.
На кухне Марина Николаевна разливала чай. Мне налила в чашку с золотым ободком, я взял её и держал, как вчера, у губ, не отпивая.
— Денис, сырничков? — Она поставила передо мной тарелку. — Со сметанкой. Лерочка, садись, остынет.
Лера села. Взяла ложку, чтобы размешать сахар, которого не положила.
Марина Николаевна поставила чайник на подставку, вытерла руки о фартук и сказала, ласково и между делом, как говорят о погоде:
— Денис, вы же с Лерочкой на логистике, да? Я запомнила.
Ложка у Леры выскользнула из пальцев. Звякнула о блюдце, отскочила, упала на пол.
— Ой, — сказала Марина Николаевна. — Лерочка, ну что ты. Сейчас чистую дам.
Она полезла в ящик за ложкой. А Лера сидела и смотрела на маму. Не на меня, не в стол, на маму. Смотрела так, будто мама только что сделала что-то невозможное. Встала с инвалидного кресла. Или заговорила на иностранном языке.
Для Марины Николаевны это ничего не значило. Она запомнила, на каком факультете учится мальчик её дочки, что тут такого. Любая мама запоминает. Она положила перед Лерой чистую ложку и вернулась к плите.
А у Леры блестели уголки глаз. Совсем чуть-чуть, в самом краешке, у стрелок. Она быстро опустила голову и стала размешивать пустой чай.
Я не знал, что это значит. Может, ничего. Может, мама просто хорошо выспалась. Может, корни ночью качали воду с другой стороны дома, и до мамы дошло на чашку меньше. Объяснения не было никакого.
Но я видел лицо Леры. И у неё в этом лице было что-то, чего я не видел за все выходные. Даже не надежда. Что-то тоньше. Как будто она двенадцать лет хоронила, и вдруг гроб на секунду стал тяжелее.
Перед отъездом Игорь позвал меня в гараж.
— Денис, на минуту, — сказал он у крыльца, и я сразу понял, что что-то не так. Он не назвал меня студентом. Не хлопнул по плечу. Просто позвал и пошёл первым, не оглядываясь.
В мастерской было холодно, печка за ночь прогорела. Сорок серых стульев стояли рядами, лицом к верстаку, как зрители, которые пришли и ждут, когда начнётся. Я старался на них не смотреть.
Игорь подошёл к верстаку, присел на корточки и пошарил рукой где-то под ним, за ящиками с гвоздями. Вытащил пачку сигарет. Мятую, наполовину пустую, «Петра».
— Лерка не знает, — сказал он. — Я при ней никогда. Она бы меня убила. Она деда помнит, как он кашлял.
Он закурил. Затянулся долго, медленно, и выпустил дым вверх, к лампе. И я вдруг увидел его другим. Не весёлым мужиком с бородой и рукопожатием, как тиски, а просто усталым человеком под пятьдесят, с мешками под глазами и сутулыми плечами. Будто с него сняли фасад, а за фасадом оказался дом, в котором давно не ремонтировали проводку.
— Я ведь её возил по врачам, — сказал он. — Ты знаешь? Она тебе говорила?
— Говорила, — сказал я.
— Ей было шесть. Сразу после того, как тесть умер. — Он смотрел не на меня, на сигарету. — Она маленькая была, а смотрела так, будто знает что-то, а я нет. Ты понимаешь? Сидит за столом, ест кашу, и вдруг поднимает глаза и смотрит в угол. И у неё лицо… как у взрослой. Как у старухи. А я смотрю в этот угол, а там ничего.
Он затянулся снова.
— Это страшно, Денис. Когда твой ребёнок знает больше тебя. Ты же должен защищать. Ты папа. А как ты защитишь от того, чего не видишь?
Я молчал.
— Я тогда думал, что делаю правильно. Психологи, психиатры, один даже гипнозом лечил. Платил, сколько просили. Марина плакала каждую ночь. А потом… — Он стряхнул пепел в консервную банку. — А потом Лерка замолчала. Совсем. В девять лет. Улыбаться стала, хорошо учиться, олимпиады, грамоты. Врачи сказали, стойкая ремиссия, поздравляем. Марина радовалась.
Он помолчал.
— А я понял, что она не выздоровела. Просто перестала мне говорить.
Стулья стояли в тишине. Где-то за стеной, у бабы Вали, лаяла собака.
— Ты за ней присмотри, ладно? — сказал Игорь. Он наконец посмотрел на меня. Глаза у него были красные, то ли от дыма, то ли от чего-то ещё. — Я почему-то не могу. Сил нет. Всё время устаю. Сам не знаю отчего. Сплю по десять часов, встаю и уже устал. Ем, ем, а сил нет. Будто из меня кто-то… — Он не договорил. Махнул рукой с сигаретой. — Возраст, наверное. Полтинник скоро.
— Присмотрю, — сказал я.
— Ты хороший парень. — Он кивнул. — Я сразу понял.
Он затушил сигарету о край банки. Аккуратно, до конца. Сунул пачку обратно под верстак.
И я понял, глядя на него, что он ничего не видит. Ни корней, ни мамы в огороде, ни серой мебели. Для него всё нормально, дом, работа, урожайный год. Но где-то очень глубоко, под всеми этими сорока стульями, что-то в нём всё-таки чувствовало. Чувствовало, что из него кто-то пьёт. Последний живой кусок, который ещё не пророс. Как сердцевина в старом бревне, когда всё вокруг уже труха.
