Теневой Капитал (СИ), стр. 53

Она замолчала. Я тоже молчал. Стены трещали, и этот звук теперь казался мне похожим на дыхание. Медленное, ровное, глубокое. Как дышит большое животное, которое спит.

Я медленно обвёл рукой кухню. Стены, потолок, окно, люк в полу под половиком.

— И ничего… — сказал я. — Ничего нельзя с этим сделать?

— Я всё перепробовала. — Лера сказала это быстро, как будто ждала вопроса. — За все эти годы. Соль. Святую воду. Полынь. Ладан. Кварцевую лампу, ультрафиолет, как «Заря». Вызывала одну бабку из Тверской области, она сбежала в первую же ночь, даже денег не взяла. Просила тех, кого знала. Даже кое-кого, о ком тебе лучше не знать…

— И?

— И ничего. — Она развела руками. — Даже очень сильные были бессильны. Одна… одна очень старая сущность, сильнее Сестер Вавилона, спустилась в этот погреб, положила руку на корень, вот как я сегодня. Побледнела и сказала, что… впервые с чем-то подобным столкнулась. Я видела по ее глазам, что она напугана. И потом ушла. Больше не возвращалась.

Я подумал о том, кто может быть сильнее Сестёр Вавилона. И решил, что не хочу знать.

— Значит, нельзя, — сказал я.

— Можно.

Лера подалась вперёд. Положила локти на стол, на пролитый чай, и не заметила. Лампа светила ей в лицо сверху, и тени легли под скулы, под глаза, сделали её старше.

— Мел, — сказала она.

— Мел?

— Всё, что Профессор начертил, держится на меле. Я двенадцать лет наблюдаю, Денис. Я вела записи. Каждая его формула, каждая полоса, каждая граница, всё мелом. Ты сам видел, он мелом стирает Особняк и душит культистов по всему городу. Он мелом скрутил Магазину доставку. Это его сильнейшее оружие, но без мела он просто старик в пиджаке.

Она говорила быстро, горячо, и я впервые видел её такой. Не холодной, не королевой, не испуганной. Горящей.

— Забрать мел, — сказала Лера. — И корни остановятся. Всё, что он посадил, перестанет расти. Мама с папой останутся. Какими есть, пусть. Но останутся.

Она замолчала, переводя дыхание. Потом сказала совсем тихо, почти шёпотом:

— Отомстить и спасти. Понимаешь?

Глава 17

Ты за ней присмотри

Я долго молчал.

Лера ждала. Не торопила, не заглядывала в глаза, просто сидела напротив, положив локти в лужицу пролитого чая, и смотрела на меня через пар от остывшей кружки. Лампа над плитой гудела. Стены трещали, то наверху, то за холодильником, и я ловил себя на том, что жду очередного треска, как ждёшь следующего гудка в трубке.

Она только что выложила на стол всё. Деда, гроб, палец у губ, банку на свадьбу, маму в огороде. Весь свой склад, со всеми коробками, без описи. И теперь сидела с пустыми руками.

А я сидел и молчал, как покупатель, которому выбили чек, а он делает вид, что забыл кошелёк.

Так нельзя. Я это понимал не головой, а чем-то ниже, где-то между желудком и той самой поясницей. Если тебе отдали товар, плати. Иначе это не сделка, а кидалово. А я про кидалово знаю больше, чем хотелось бы.

— У меня спина чешется, — сказал я.

Лера моргнула.

— Сейчас?

— И сейчас тоже. Но я не про сейчас. — Я потёр лицо ладонями. Щетина кололась. — Поясница. Справа, над ремнём. Вот тут.

Я показал. Она посмотрела на мою руку, потом снова на меня, и молчала, ждала, куда я веду.

— Сколько себя помню, — сказал я. — Лет с пяти, наверное. У бабушки на даче был сарай, старый, с провалившейся крышей, и я туда никогда не заходил. Пацаны заходили, курили там, а я нет. Потому что, когда я подходил к двери, у меня начинало чесаться. Вот тут. Так, что я спиной о забор тёрся, как кабан. Мама думала, что у меня аллергия на крапиву. Мазала зелёнкой.

— А там что было?

— Не знаю. Я не заходил. — Я пожал плечами. — Потом в школе. В спортзале, в раздевалке, был один шкафчик, номер четырнадцать. У меня от него тоже чесалось. Я его все одиннадцать лет обходил. Его никто не занимал, кстати. Вообще никто. Физрук говорил, что там замок заедает.

Лера подалась вперёд.

— А потом общага, третий этаж, туалет в конце коридора, — продолжал я. — А потом Литейка. Там вообще весь подвал, я на первом курсе на лабораторку туда спустился и потом неделю спать на спине не мог. Я всю жизнь себе врал, Лер, сам себя убедил, что ничего такого в моей зудящей пояснице нет. Последние года говорил, что это от ящиков. От грузчицкой работы. Что спину надорвал, что у меня ранний остеохондроз, что надо на массаж. А ящики я начал таскать в шестнадцать. А чесалось с пяти.

— Терминал, — сказала она тихо.

— Терминал. — Я кивнул. — Я в первую ночь думал, что мне просто повезло. Что он меня не сожрал, потому что я Правила быстро освоил, или потому что я наглый. А сейчас думаю, что он меня понюхал и узнал. Своего. Как собака узнаёт другую собаку, даже если та замаскирована человеком ради какого-то дурацкого шоу на ютубе.

Я помолчал. Потом добавил, потому что иначе выходило слишком серьёзно, а я так не умею:

— Я тоже немножко ненормальный, Лер. Просто я это называю ранним радикулитом. Звучит солиднее.

Она не засмеялась. Она смотрела на меня очень внимательно, так, будто проверяла, не вру ли я. А потом медленно кивнула. И кивок этот был странный, не «понятно», а скорее «я так и знала». Как будто я подтвердил запись, которая у неё в блокноте давно стояла под вопросом.

— А общага, — сказала она. — Ты уже рассказывал в общих чертах, но… Расскажи подробнее.

— Да там нечего рассказывать.

— Денис.

Я вздохнул.

— Нечего, правда. Сосед. Мы с ним с первого курса жили. Лапшу на двоих, конспекты на двоих, он мне свитер давал, когда у меня куртка порвалась. Друг, короче. Первый нормальный друг за всю жизнь, наверное. — Я крутил кружку на столе, как она до этого. — Он взял микрозайм. Большой. На закупку видеокарт или типа того, я потом узнал.

— И он…

— И он уехал. Скорей всего в Тулу, к матери. Телефон сменил. А всех собак повесили на меня, так как мы с ним общую комнату делили. Комендант меня вызвал и сказал, что у него с такими проблемы не нужны. С вещами на выход, в октябре. Вот и вся история. Я с рюкзаком ночевал на вокзале, пока объявление про ночного продавца не увидел.

Лера ничего не сказала. И правильно. Если бы она сказала «мне жаль», я бы, наверное, встал и ушёл курить, хотя не курю.

— Поэтому я никому не верю, — сказал я. — Это не принцип, просто так получилось. Как перелом, который неправильно сросся. Ходить можно, но на погоду ноет.

Я поднял на неё глаза.

— Я там, в погребе, правда думал, что ты меня продаёшь. Или ты вообще не ты, а что-то другое, в тебя перекинувшееся. Прямо по-настоящему. Уже прикидывал, куда тебя бить стропорезом, чтобы не насмерть. — Я помолчал. — Мне потом было очень стыдно. Минуты две. Потом прошло.

И Лера засмеялась.

Сначала фыркнула, неожиданно для себя, и тут же зажала рот ладонью. А потом засмеялась по-настоящему, тихо, в ладонь, трясясь всем телом, сгорбившись над столом. Глаза у неё стали мокрые, она мотала головой, и пепельные пряди падали ей на лицо. Она смеялась, как смеются люди, которые двое суток держали что-то тяжёлое и вдруг поставили на пол. Беззвучно, чтобы не разбудить родителей.

Я смотрел и думал, что ни разу не слышал, как она смеётся. Хмыкает слышал. Фыркает слышал. Язвительно усмехается тысячу раз. А вот так ни разу.

— Две минуты, — выдавила она сквозь ладонь. — Целых две.

— Это много, — сказал я обиженно. — Для меня это рекорд. Я обычно секунд тридцать стыжусь, потом начинаю считать, кто кому должен.

Она снова затряслась.

Стена за холодильником треснула, громко, будто возмущённо. Лера убрала руку от лица, вытерла глаза рукавом куртки, размазала тушь. Посмотрела на стену. Потом на меня. Улыбнулась, криво и устало.

— Спать иди, — сказала она. — Голова к центру.

— Помню.

— И не стучи.

— Я вообще больше никогда ни во что не буду стучать. Даже в дверь деканата.

Она снова фыркнула и выключила лампу.