Теневой Капитал (СИ), стр. 52

Она отпила чаю. Я видел, что руки у неё не дрожат. Совсем. Это было хуже, чем если бы дрожали.

— Он был там, — сказала она.

— Кто?

— Профессор. Аркадий Анатольевич. — Она произнесла это имя так, как произносят название болезни. — Я его тогда не знала, конечно. Просто дядька. В коричневом пиджаке, с заплатками на локтях, как у учителя в кино. Стоял у ограды кладбища, в стороне. Люди его как будто не видели, сквозь него смотрели. К гробу не подходил. Все подходили, прощались, а он стоял. И руки за спиной.

— Ты его видела.

— Я его видела, одна. И он меня видел. — Лера наконец подняла глаза. — Он посмотрел на меня, Денис. Через всё кладбище. У него глаза были… Ты видел его глаза?

— Видел.

— Чёрные. Пустые, как доска, с которой стёрли. Мне было шесть, я ничего не знала, ни про Изнанку, ни про что. Я просто посмотрела в них, и мне стало так холодно, что я описалась. Прямо там. В колготках.

Я ничего не сказал.

— А он прижал палец к губам, — сказала Лера. — Вот так.

Она подняла указательный палец и медленно приложила его к губам. Подержала. Опустила.

— И всё. И ушёл. А в ту же ночь я в первый раз увидела. Тень в коридоре. Длиннее двери. С тех пор и вижу.

Она поставила кружку. Чай в ней остыл, она так и не допила.

— А через месяц после похорон у калитки стоял ящик. Утром, на рассвете, папа вышел за газетой, а там ящик. Деревянный, с вишнёвым компотом. Три банки. И записка, на тетрадном листе. «Марине Николаевне. С уважением, А. А.»

— И мама…

— И мама плакала. От благодарности. — Лера сказала это совершенно ровным голосом. — Она решила, что это папин коллега. Дедушкин, в смысле. С кафедры. Который не забыл. Ей было так плохо тогда, Денис, она месяц не вставала. А тут кто-то помнит. Она его до сих пор считает святым человеком. «Аркадий Анатольевич каждый год не забывает». Ты слышал.

— Слышал.

— Каждую осень, без пропусков и так четырнадцать лет. Ящик у калитки. Никто никогда не видел, кто привозит.

Она потянулась к банке с сахаром, подвинула её к себе, но сахар не взяла. Просто держала руку на крышке.

— Я до восьмого класса пила, — сказала она тише. — Как все. Вкусный, такой, сладкий. Мама наливала, я пила. А в восьмом классе я уже знала, что вижу. Я уже вела тетрадь. И я пришла в Промтех на день открытых дверей, нас водили, и я увидела его. В коридоре. Он шёл мимо, с мелом в пальцах. И я поняла, кто такой А. А.

— И начала выливать.

— И начала выливать. — Она кивнула. — Тайком. Ночью, в погреб, в сток. Ты видел. Каждую банку, которую мама ставит на стол, я потом подменяю. Покупаю такой же, магазинный, вишнёвый. Переливаю в мамину банку. Мама не замечает. Она вообще мало что замечает теперь.

Она помолчала и добавила, глядя мимо меня, в тёмное окно, где висела скатерть:

— С восьмого класса и мама стала в сад ходить. По ночам. Сначала изредка. Потом чаще.

Я кивнул, занося запись во внутреннюю ведомость.

— Что с ними, Лер? — спросил я. — Ты же знаешь. У тебя теория есть, я тебя знаю, у тебя на всё теория.

Она взяла кружку снова. Покрутила.

— Дед что-то принёс, — сказала она. — Оттуда. Из подвалов Литейки. На ботинках, на одежде. Может, в себе. Профессор его заразил, или что-то с ним сделал, и оно пришло сюда вместе с ним. А когда деда не стало, оно ушло в землю. Под дом. И начало расти.

— Корни.

— Корни. — Она кивнула. — И оно их приживает. Маму и папу. К дому. Не убивает, Денис, понимаешь. Я сначала думала, что убивает, и ждала. Каждый день ждала, что приеду, а они мёртвые. А оно не убивает. Оно делает их частью. Как прививку на яблоне, знаешь? Отрезаешь веточку, вставляешь в другое дерево, и она прирастает. И уже не поймёшь, где одно, а где другое.

Стены трещали. Где-то наверху скрипнуло, долго, протяжно. Будто кто-то тяжёлый повернулся во сне.

— Они меньше выходят, — сказала Лера. — Мама раньше работала, библиотекарем. Ушла, когда мне было десять. Папа раньше ездил в магазин каждый день, общался с клиентами, на выставки ездил. Сейчас там менеджер. Он из мастерской не вылезает. Они больше спят. Больше едят, ты видел, сколько. И меньше хотят… Да ничего не хотят! — она повысила голос. — Ни отпуск, ни новую машину, ни ремонт. Мама двадцать лет хотела на Байкал. А теперь больше и не вспоминает.

— И им…

— И им хорошо. — Лера посмотрела на меня. — Вот что самое страшное. Им хорошо, Денис. Ты видел папу, он счастлив, стулья делает, которые никому не нужны. Он мерил тебя рулеткой и светился. Ты ж видел, помнишь?

— Видел.

— Мама поёт в саду. Ей тоже хорошо. Она стоит босиком в мёрзлой земле и улыбается во сне. Я проверяла, у неё ни одного обморожения. Ни разу за все годы.

Она поставила кружку. Слишком резко, чай плеснул на стол.

— Я знаю, чем это кончится, — сказала она. — Однажды они перестанут выходить из дома. Совсем. Продукты будут заказывать, или вообще перестанут, будут есть то, что в теплице растёт. Потом перестанут выходить из комнаты. А потом, однажды, я приеду, а их не будет. Просто не будет. Ни тел, ни записки. А дом будет стоять. Красивый. С наличниками. Зелёный в декабре. И соседи забудут, что тут кто-то жил. Как баба Валя уже почти забыла.

— Баба Валя крестится, когда тебя видит.

— Вот именно. Меня. — Лера провела пальцем по пролитому чаю, нарисовала на столе линию. — Не их. Их она уже почти не видит. Спрашивает «твои-то живы?», как про дальнюю родню. А раньше к маме каждый день за солью бегала.

Я молчал. Тёр большим пальцем край кружки.

— А почему ты? — спросил я. — Почему ты видишь, а они нет? Почему оно тебя не…

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Честно, не знаю. Может, потому что не ела. С шести лет не ела ничего здешнего. Может, потому что пила только до восьмого класса, а потом перестала. Может, потому что он меня… оставил.

— Кто оставил?

— Он. Профессор. Или дом. Или то, что под ним. — Лера сказала это между делом, как про погоду. — Он меня метит. Полоса у порога. Ты видел, она каждую ночь чуть длиннее.

— Видел.

— Я её стирала. В девятом классе, тряпкой, с хлоркой. Три ночи подряд. Было хуже.

— Как хуже?

Она не ответила на это. Только сказала:

— Теперь не трогаю. Пусть рисует. Он меня, наверное, на десерт оставил.

Я хотел засмеяться, чтобы разрядить, и не смог.

Лера полезла во внутренний карман куртки и вытащила что-то. Я сначала подумал, очки, потом вспомнил, что очки остались в кабинете. Она вытащила сложенную бумажку, развернула. Это был чек. Обычный кассовый чек, из клуба «Полночь», я узнал логотип. На обороте Сергунькиным почерком, корявым, с ошибками, было написано: «Литейка, нулевой, ящ. 3, стол у гермы».

— Сергунька сказал, где нашёл очки, — сказала она. — Я попросила записать. Он тогда, полгода назад, лазил туда тайком, на нулевой уровень. По своим делам, рейверским. И в подвале нашел очки. Он их взял, потому что, говорит, прикольные, с изолентой. А потом мне сказал, что якобы увидел у меня в блокноте фотографию деда и узнал. И решил отдать. В «Полуночи». Помнишь, я тогда…

— Плакала, — сказал я. — А потом кивала.

— А потом кивала. Он спрашивал, хочу ли я знать, где. Я кивала.

Она сложила чек и убрала обратно в карман.

— Для меня это доказательство, Денис. Дед туда спустился. В подвал Литейки, к нему. И не вернулся. Закрытый гроб был пустой, потому что тела не было. Тело осталось там, внизу. Наверное, где-то рядом с тем местом, где очки хранились.

Я сидел и смотрел на неё. На её руки, которые наконец начали дрожать, совсем чуть-чуть, на кончиках пальцев. На её губы, которые она закусила. На лампу над её головой, жёлтую, тусклую, с жирным абажуром.

— Я его ненавижу, — сказала Лера.

Сказала тихо. Не со злостью, а так, как говорят что-то очень давно решённое, что не нужно доказывать.

— Не столько за то, что он убил деда. За это тоже. Но не столько. — Она смотрела на меня, и глаза у неё блестели, но слёзы не текли. — Я его ненавижу за то, что он оставил мне их. Маму и папу. Которые меня любят. И которых я каждый день хороню, Денис, каждый божий день, а они мне улыбаются. Спрашивают, похудела ли я. Пекут пирог. Мама гладит меня по голове. И я каждый раз думаю, может, это последний раз. Может, в следующий раз, когда приеду, она меня не узнает. Или узнает, но… это уже будет не она.