Теневой Капитал (СИ), стр. 51
— Смотри в одну точку, — сказала Лера тихо. — Вот сюда. Вот на этот, где развилка. И не моргай.
Я посмотрел. Развилка. Два корня расходились от толстого ствола, один шёл вниз, другой вбок. Я смотрел, не моргая, глаза начали слезиться.
Корень шёл вбок. Я видел, как его кончик, тонкий, почти прозрачный, лежит на кирпиче. И через минуту понял, что он лежит не там, где был. Сдвинулся. На миллиметр, может, меньше. Он не шевелился, не дёргался, не извивался. Он рос. Прямо сейчас, у меня на глазах, как растёт трава в ускоренной съёмке, только без ускорения.
— Видишь, куда растёт? — спросила Лера.
Я видел. Все они росли в одну сторону. Все кончики, все отростки тянулись вправо, к углу фундамента, туда, где кладка уходила в темноту.
— Северо-восток, — сказала она. — Я по компасу проверяла. Много раз. Прямо на Литейку.
Я ничего не сказал. У меня пересохло во рту так, что язык прилип к нёбу. Я стоял и смотрел, как растёт корень, и думал о том, что отсюда до Литейного корпуса километров тридцать по прямой. И о том, что корни, наверное, не собираются по дороге останавливаться.
Лера убрала ладонь с кладки. Постояла. И сказала, тихо, не поворачиваясь ко мне:
— Я тебя сюда привела, потому что если со мной что-нибудь случится, кто-то должен знать, где копать.
Я стоял, держа руку в кармане на стропорезе.
Шесть шагов до лестницы. Петли люка. Где у неё за спиной слабое место, куда бить, если она обернётся с чем-нибудь в руках. Я всё это прикинул пять минут назад. Я был готов. Я, оказывается, весь этот день, с самой калитки, был готов. Ждал.
А она в это время стояла рядом и отдавала мне самое страшное, что у неё было. Свой дом, свою маму, свою банку на свадьбу. Свою могилу, если что. Чтобы я знал, где копать.
Мне было бы легче, если бы это была ловушка. Честно. Вот прямо сейчас мне было бы легче, если бы она развернулась с ножом. Тогда я хотя бы знал бы, что делать.
Я вынул руку из кармана. Медленно, как из капкана. Пальцы были мокрые от пота.
— Пойдём, — сказала Лера и наконец повернулась. — Покажу, как люк изнутри открыть. Есть способ.
Она пошла к лестнице. Я пошёл следом и, когда проходил мимо узкой полки справа, смотрел в пол.
Спрашивать про банку я у Леры не стал.
Способ был простой, как всё гениальное. Под третьей ступенькой снизу, в щели между доской и балкой, торчал длинный гвоздь, сотка, загнутый на конце крючком. Лера вытащила его, поднялась наверх, упёрлась плечом в люк и просунула гвоздь в щель между досками. Поковыряла, нащупала. Что-то звякнуло, задвижка отъехала. Лера толкнула люк, и он поднялся.
— Он всегда закрывается, — сказала она, вылезая на кухню. — Кто бы ни спускался. Подозреваю, что там мелкое Правило, или вроде того. Можно было бы его убрать, но… Я просто гвоздь в восьмом классе туда засунула.
— А если гвоздь кто-нибудь найдёт?
— Значит, найду новый.
Я вылез следом. Она опустила люк, задвинула задвижку снаружи, подвинула ногой половик. Посмотрела на свою работу, поправила край половика, чтобы лежал ровно.
На кухне было темно и тепло. Холодильник гудел. В окне висела скатерть.
Лера включила маленькую лампу над плитой. Жёлтую, тусклую, с жирным абажуром, такие есть в каждой кухне, где жарят котлеты. Свет лёг на плиту, на кусок стола, на наши руки. Остальная кухня осталась в темноте. Лера достала из шкафчика чайник, маленький, эмалированный, с отбитым носиком, вылила из него старую воду в раковину и налила новую из нашей бутылки. Поставила на газ. Чиркнула спичкой.
Я сел за стол. Посмотрел на часы. Без пяти три.
Стены трещали. Тихо, как вчера, с паузами. Тр-р-р. Где-то наверху, над нами, в спальне родителей. Потом за спиной, в стене у холодильника. Я уже не вздрагивал. Привыкаешь ко всему.
Лера достала из кармана куртки два пакетика чая, магазинного, «Майского». Положила в две кружки. Чайник зашумел, засвистел носиком. Она сняла его, не дав засвистеть громко, и залила кружки. Поставила одну передо мной. Села напротив. Обхватила свою кружку обеими ладонями, хотя та была обжигающе горячая.
Мы сидели молча. Пар поднимался от кружек к лампе.
— Я там думал, что ты меня… — сказал я. Голос был хриплый, будто я неделю не разговаривал. Я откашлялся. — Ну. Сдаёшь.
Лера подняла на меня глаза. Посмотрела долго. Без стрелок, без маски, без королевской улыбки. Просто посмотрела, устало и внимательно.
— Я знаю, — сказала она. — Я видела, как ты руку в карман сунул.
— Ты стояла спиной.
— Там на полке банки. В стекле видно.
Я почувствовал, как у меня горят уши. Отвернулся, уставился в кружку. Чаинки из пакетика плыли, как мусор в луже.
— Я бы тоже так подумала, — сказала Лера. — Если честно. Я бы на твоём месте уже давно этим стропорезом размахивала.
— Он один и работает, — сказал я. — Остальное после Пастуха поломалось. Бокорезы погнуло.
— Я знаю. Ты его каждый час в руках крутишь и вздыхаешь. Отнеси в ремонт уже.
— Отнесу.
— Интонация человека, который еще месяц будет страдать, прежде чем реально отнесет. Вечное «потом».
— Ну вот и ты меня на «потом» не держи, — сказал я. — Раз уж у нас вечер претензий.
Она хмыкнула. Отпила чаю, обожглась, поморщилась.
— У меня в общаге друг был, — сказал я неожиданно для себя. — Сосед. Я ему тоже доверял. Он сказал, Ден, ты не очкуй, я тебе потом всё объясню. Я и забил. Объяснил он мне потом через коменданта. С вещами на выход.
Я думал, она скажет что-нибудь утешительное. Она не сказала. Лера просто кивнула, как будто я сообщил ей что-то, что она и так знала, только теперь это записали в протокол.
— Я тоже никому не говорила, — сказала она. — Ни про погреб. Ни про что. Ни разу. Ты первый.
Стена, точнее, что-то внутри неё, за холодильником хрустнула. Мы оба на неё посмотрели и оба отвернулись.
Лера помолчала. Потом начала.
— Его звали Николай Матвеевич, — сказала она. — Мамин папа. Дедушка Коля.
— Тот, что на фотографии? В очках?
— Тот. — Она кивнула. — Доцентом был, в нашем Промтехе. Матанализ.
Я поперхнулся чаем.
— В нашем Промтехе?
— Угусь. На нашей кафедре, Денис. Он там с семидесятых работал. Я когда поступала, думала, может, кто-нибудь его помнит. Никто не помнит. Даже в архиве нет, я смотрела. Как будто не было никогда человека.
Она крутила кружку на столе, по кругу, медленно.
— Он курил «Яву». Ругался на телевизор. Матом, но по-латыни, чтобы при мне можно было. «Ad absurdum, мать его». Мама его за это гоняла. Он меня учил считать на сигаретных пачках. Пачку на стол, у неё двадцать сигарет, вытаскиваешь три, сколько осталось. Я в пять лет умножала двузначные.
— Поэтому у тебя олимпиады по математике.
— Поэтому. — Она почти улыбнулась. — Он говорил, математика это единственное место, где тебя не обманут. Если сошлось, значит, правда.
Она замолчала. Потом добавила тихо, как будто вспоминая голос:
— И ещё он говорил: «Не бойся мела, Лерка. Мел белый, а значит, честный».
Я подумал про полосу у её порога. Белую, свежую, ровную, как по линейке. Про пыль, будто кто-то стоял и крошил. Я открыл рот, чтобы спросить, и закрыл.
— Мне было шесть, — сказала Лера. — Мне сказали, что дед умер. Сердце. Ночью, на работе, в институте. Утром позвонили маме. Я помню, как она уронила трубку. Трубка висела на проводе и качалась.
— Мне жаль, — у меня в этот момент не нашлось ничего больше, кроме стандартных банальностей.
— Хоронили в закрытом гробу. Мне не сказали почему. Сказали, так надо. — Она усмехнулась, криво. — Видишь, я тоже это от них взяла, «так надо». Гроб несли четверо мужиков с работы. Я шла рядом с мамой, держала её за руку. И услышала, как один другому говорит, тихо так, сквозь зубы: «Будто пустой несём».
— Пустой, — повторил я.
— Я тогда подумала, что дед просто маленький стал. Как бабушка. Бабушка перед смертью совсем усохла, весила как я. Я думала, со всеми стариками так. Ты умираешь, и становишься маленьким и лёгким.
