Теневой Капитал (СИ), стр. 5

— Слушаю, — сказал я.

— Денис. — Голос Заи был ровный и вежливый, и от этой вежливости у меня по рукам пошли мурашки. Когда в Клубе на тебя орут, это нормально, это рабочие моменты. Когда с тобой говорят как с вип-гостем, значит, тебя уже записали в меню. — Надеюсь, вы выспались. У нас рекламация.

— Какая рекламация? — спросил я тупо.

Она на «вы» перешла. Раньше «тыкала». И это было самое страшное. На уровне Пастуха.

— Обычная. Претензия к качеству товара. Вы ведь в торговле работаете, должны знать термин. — Где-то у неё за спиной кто-то замычал, восторженно и нечленораздельно. Сергунька, наверное, в своих гипсах. — Мы выставили первые три сотни драже на бирже ночью. Двести с чем-то ушли без вопросов. А дальше пошли жалобы. Хотите послушать?

— Не хочу, — честно сказал я. — Но давайте.

— Гость из северного зала рассосал «Овацию». Обёртка, судя по остаткам, от «Холлса». Голос у него, должна признать, стал превосходный. Бас. Партер в восторге. Только он десять минут без перерыва пел про эвкалипт, ментол и свободное дыхание. Оперным басом, Денис. С переходом в фальцет на слове «ментол». Остановиться не мог. Его держали трое.

Я прикусил щёку изнутри, чтобы не заржать.

— Дальше. Одна из Сестёр Особняка, имя я, как вы понимаете, называть не буду, приняла драже из «Рондо» перед речью перед другими сёстрами. Встала, вдохнула и сказала на весь зал, звенящим таким голосом: «Свежее дыхание облегчает понимание».

— Ну, это даже красиво.

— И после этого понимание действительно облегчилось. У всех. Минуту она объясняла сёстрам, кто в доме хозяин и почему у младшей глаза не того цвета. Особняк в ярости. А они и так злые после… кхм… эмбарго.

— Минуту всего, — попробовал я. — Не десять же.

— Третий случай. «Тик-так». Голос у клиента теперь щёлкает. Ритмично. Как коробочку трясут. Он певец, Денис. Это был его вечер. Теперь у него вместо вечера маракасы.

Я молчал. Сзади зашаркали шаги, это Лера, растрёпанная, в пледе, как в мантии, встала в дверях кухни и смотрела на меня поверх телефона. Я ткнул в громкую связь.

— Условия такие, — продолжила Зая так же ровно. — Брак вы заменяете к ночи воскресенья. Полностью. Качественный товар, без песен и без щелчков. Если не успеваете, Клуб возвращает вам весь остаток на реализацию, тысяча восемьсот сорок одна штука, и выставляет неустойку.

— Сколько? — спросил я.

— Неустойка в Клубе платится не рублями, Денис. — Пауза. — Мы берём то, что у человека звучит. Обычно голос. Иногда смех. У одного поставщика мы забрали храп, его жена до сих пор присылает нам открытки. Вы, думаю, не храпите.

— Не знаю, — сказал я. — Мне не с кем было проверять.

Лера в дверях подняла бровь. Я сделал вид, что не заметил.

— До воскресенья, — сказала Зая, и в трубке опять что-то радостно замычало. — Сергей передаёт вам привет. Он говорит, что ему нравится ваш энтузиазм.

— Говорит? — уточнил я.

— Ну, как может.

Гудки.

Я положил телефон на клеёнку экраном вниз. Чайник за спиной начал шуметь.

— Тебе прислали рекламацию? — спросила Лера и зевнула в плед. — Поздравляю. Ты официально бизнес. Это как первый налоговый штраф, только страшнее.

— Мне грозят забрать голос. Или что-то ещё дороже.

— Ну, ты мало разговариваешь. Может, и не заметишь.

— Лер.

— Я слышала, Денис. — Она перестала улыбаться и села на табуретку. — Тысяча восемьсот штук. К воскресенью. Я так понимаю, турку мы сегодня ставить не будем.

— Чайник вскипел, — сказал я, когда он щёлкнул, потому что так тут было положено. И мне правда стало чуть легче.

В павильон мы пришли в начале четвёртого. Тётя Зина сидела за кассой с ручкой за ухом и разгадывала сканворд, обведённый так густо, что бумага стала почти синей.

— Опять вы, — сказала она, не поднимая глаз. — Денис, у тебя смена забыл когда? Ты тут прописался, что ли?

— Инвентаризация, тёть Зин. Директор просил.

— Директор просил, — передразнила она. — Директор у нас просит, а стажёру потом полы мыть. Девонька, — это уже Фине, — ты мне там на складе не переставляй ничего. Я в прошлый раз полчаса тушёнку искала, а ты её по алфавиту расставила.

Фина виновато кивнула и тут же поправила на стеллаже у кассы пачку «Ролтона», которая стояла на два миллиметра криво.

Толик стоял там же, где я его оставил, на полке за кассой мордой к стене. Услышав меня, он раскачал банку так, что она звякнула о соседнюю бутылку «Боржоми».

— Денчик! Ты чё, без пива? Я тебе чё, кактус? — пробулькал он.

— Тихо ты, — шикнул я и прикрыл банку ладонью. Тётя Зина Толика вроде как не услышала. Но голоса из-за спины она всё равно бы не одобрила. — Работа есть. Поехали.

Я сунул банку подмышку, и мы прошли через коридор, мимо щитовой, где из-под пола шёл ровный жар от люка, мимо хламовника с душевой. Прямо к тупику, где теперь была дверь.

Фина набрала код на «Сувальдном» так, будто не думала вообще: пальцы сами нашли кнопки, щёлкнуло, створка отъехала.

В 0-бис пахло, как всегда: озоном, кислым фотофиксажем и чуть-чуть квасом. «Вектор-0» гудел. Не страшно, а сыто, как холодильник, в котором полно еды. Фина сразу пошла к доске Влада и стёрла рукавом пылинку, которой там не было.

На полу у загрузочной воронки стояли три коробки возврата: штук пятьдесят драже, которые Зая успела отбраковать сама и прислала в Магазин с утренним курьером.

Курьером был мальчик лет двенадцати с лицом старика. Он не взял чаевые и ушёл спиной вперёд. Я не стал спрашивать, как обычно.

— Значит, так, коллектив, — сказал я. — Холодок у нас сработал. Двадцать штук ушло тёте Любе, и ни одна не запела рекламу. Тогда что с остальными не так? Конфета и конфета. Сахар, мята, краситель.

— Разберём, — сказала Лера.

Она уже стояла у латунного барабана-селектора, и вид у неё был тот самый, «научный». Кожанку она скинула на стул, рукава водолазки подтянула. Я заметил, как она коснулась кулона. Обсидиан был тёмный, без инея.

— «Фракционный распад», — сказала она и повернула барабан на первое деление. — Режим один. Обёртки сюда. Только обёртки, саму конфету не надо.

Я протянул ей мятую бумажку от «Холлса». Лера положила её в приёмный лоток, задвинула заслонку. «Вектор» вздохнул и коротко прогудел. На передней панели, справа от иллюминатора, дёрнулась стрелка на круглой шкале. Под стеклом шкалы старыми трафаретными буквами было написано: «СОПРОТИВЛЕНИЕ МАТЕРИАЛА». Стрелка поднялась и остановилась на девяти процентах.

— Девять, — сказала Лера. — Дальше «Рондо».

Семь процентов. «Тик-так», пластиковая коробочка, дал двенадцать, и при этом откуда-то из нутра агрегата отчётливо щёлкнуло, раз, другой, третий, как будто кто-то потряс горсть драже.

— Вот и твой певец с маракасами, — пробормотала Лера.

— А теперь «Холодок».

Обёртка «Холодка» была серая, блёклая, с нарисованной снежинкой, которую явно рисовал человек, никогда не видевший снега. Стрелка шевельнулась и легла почти на ноль. Ноль три десятых, если щуриться.

— Ага, — сказала Лера и замолчала.

Я ждал. Фина ждала. Даже Толик в банке перестал булькать.

— Ну? — не выдержал я.

— Сложно сказать наверняка… но идея есть. Бренд это история, — сказала Лера медленно, будто сама проверяла каждое слово. — Маленькая. Тридцать секунд. Её показали по телевизору десять миллионов раз. Песенка, слоган, рожа актёра, который дышит эвкалиптом и закатывает глаза от счастья. Люди это смотрели и хотели. И вот это хотение липнет к обёртке, к форме, к цвету. Ты вшиваешь в конфету правило «Полный партер», а там уже кто-то стоит на сцене. С эвкалиптом. Он поёт громче, потому что его дольше слушали.

— А «Холодок»?

— А «Холодок» никто не рекламирует лет двадцать. Его покупают на кассе бабушки, потому что он стоит двадцать рублей и лежит у кассы. Его никто никогда не хотел, Денис. Это мёртвый бренд. Пустая сцена.

Я посмотрел на серую снежинку и вдруг ощутил к ней что-то вроде нежности.