Теневой Капитал (СИ), стр. 4

Сначала затихла Шамхат, она всегда ходила бесшумно. Потом Каруми, стихли щелчки её стальных набоек. Дольше всех гудела Эрранти, но и она наконец свернула в восточное крыло.

Тогда Килили выпрямилась.

Что-то в её осанке изменилось. Пропала сутулость, пропала отрешённость, с которой она всегда держалась при сёстрах: молчаливая, серая, незаметная, как тень от занавески. Словно пустое место.

Она спустилась с последней ступеньки и пошла к столу. Не спеша. Мягко, по-кошачьему, перекатывая шаг с пятки на носок.

Свёрток ждал. Иней вокруг него разросся, заплёл ножки столика, пополз по паркету узорами. Лак под холстом стал белым, как кость.

Килили остановилась рядом, немного постояла. Медленно стянула с правой руки чёрную перчатку, палец за пальцем.

Кожа под перчаткой оказалась странной. В тусклом свете жаровен она то казалась смуглой, то бледной, то с веснушками, то без. Будто никак не могла выбрать, какой ей быть.

Пальцы коснулись грубой холщовой ткани.

Иней исчез.

Мгновенно, весь разом, будто его и не было. Превратился в пар, лёгкий, тёплый, и поднялся над столом облачком. Свёрток перестал морозить. Он лежал под её ладонью и, кажется, грелся.

Под вуалью что-то шевельнулось. Улыбка. Блаженная, хищная, такая, какую сёстры у Килили не видели никогда.

Она взяла свёрток в обе руки, бережно, как берут младенца, и прижала к груди.

— Ну наконец-то, — прошептала она, и на этот раз голос пришёл без задержки, живой, дрожащий. — А я уже боялась.

Изнутри стукнуло.

Тихо, глухо, один-единственный раз. Будто слабое сердце сделало удар. Или крошечный кулачок толкнул изнутри ткань, проверяя, кто там снаружи.

Килили замерла. Потом засмеялась, беззвучно, одними плечами.

Она повернула свёрток к свету жаровни. Нить, которой он был перевязан, оказалась единственной. Тонкой, серой, витой, с крошечной восковой печатью на узле.

Охранная пломба. Кто-то очень не хотел, чтобы этот холст разворачивали раньше времени.

Килили сунула руку под тренч и вытащила маленькие ножницы. Изящные, с позолоченными кольцами, похожие на маникюрные. Лезвия блеснули.

Она поднесла их к нити. Раскрыла.

Сталь коснулась пломбы…

И весь особняк вздрогнул.

Сверху ударило. Не звук даже, а тяжесть. Шаг. Один шаг Илтани где-то в покоях на верхнем этаже, и этого шага хватило, чтобы гравитация в зале скакнула ещё раз, сильнее прежнего. Люстра над головой Килили жалобно застонала, мешковина на ней натянулась до треска.

Колени подогнулись сами. Килили вдавило в паркет, плечи потянуло вниз, ножницы в пальцах налились свинцом.

Она стиснула зубы. Под вуалью лицо её на мгновение поплыло, сменилось, ещё раз сменилось, будто никак не могло удержаться в одной форме под таким давлением.

Нить осталась целой.

Килили медленно, с усилием выпрямилась. Убрала ножницы обратно под тренч. Глубоко вдохнула.

— После совета, — прошептала она свёртку. — Ты подождёшь меня в темноте. Недолго. Обещаю.

Изнутри что-то шевельнулось. Еле-еле.

Сверху донёсся второй шаг. Пол качнуло. Слышно стало, как в восточном крыле Эрранти что-то роняет и сдавленно рычит.

Килили накрыла свёрток ладонью, как накрывают птенца, выпавшего из гнезда.

— Тише, милый. Они близко.

Она распахнула полы тренча. Внутри была темнота, глубокая, бездонная, пахнущая чужими духами и чужими волосами, и в этой темноте свёрток пропал без следа, будто провалился в колодец. Тренч сомкнулся.

Килили натянула перчатку, поправила шляпу и заскользила к лестнице. Беззвучно, ровно, снова сутулясь, снова превращаясь в ту самую серую тень от занавески, которую никто никогда не замечает.

На столике девятнадцатого века осталось только мокрое пятно от растаявшего инея. Да тонкая белая дорожка на лаке, похожая на след от детской ладошки.

Денис. Пробуждение в съемной квартире

Утро для человека, который работает по ночам, наступает не по часам, а когда он открыл глаза. Моё наступило в начале второго дня.

Я лежал на спине и смотрел в потолок. Потолок был далеко, метра три с лишним, и по краю его шёл гипсовый карниз с колосьями, какие рисуют на старых советских открытках к Первомаю. В одном углу колосья вздулись и потемнели, будто их кто-то долго грел снизу ладонью.

Секунд тридцать я честно не понимал, где нахожусь. Больница? Музей? Меня похитили искусствоведы? Раскладушка подо мной не скрипела, и вот это напугало меня сильнее всего.

Я пошевелил ногой. Никакого скрипа, только мягкий вздох матраса и шорох простыни, пахнущей нафталином и чужим стиральным порошком.

Потом я вспомнил батон, пакет-майку, плашку паркета и царские червонцы. И выдохнул.

Дедовы часы на запястье тикали ровно, как всегда. Я поднёс их к глазам, и в этот момент на левое плечо что-то легло. Не рука, не одеяло, а именно тяжесть, плотная, суконная, пахнущая ржаной коркой и табаком без фильтра. Меня вдавило в матрас так, что пружины наконец-то крякнули.

Шёпот пошёл прямо в ухо, сухой, как будто кто-то тёр друг о друга два листа старых обоев.

— Под дубом-то звенит, — сказал Хозяин. — Слышу, звенит.

— Доброе утро, — прохрипел я. — Это моё. Я положил.

— Положил, значит. — Тяжесть чуть сдвинулась, устраиваясь поудобнее. — Положить мало. Лежачая копейка в доме тухнет, малец. Червонец под полом что яйцо под курицей: или высиживай, или в дело пускай. А так лежит, лежит и гниёт. От него дом гниёт.

— Это золото. Оно не гниёт по определению. Таблица Менделеева, номер семьдесят девять.

— Ишь, грамотные пошли… — прошуршало в ухе почти с удовольствием. — Влад тоже грамотный был. Только он не складывал, как скупец, а в дело пускал.

Тяжесть ушла сразу, рывком, будто её сдёрнули. Под окном протяжно, с опозданием, скрипнула половица.

Я сел на кровати. Сердце колотилось. Не от страха, а от обиды, и обида была очень конкретная. Я всю жизнь, с тех пор как в восьмом классе начал разгружать фуры за пятьсот рублей, мечтал об одном: чтобы деньги просто лежали. Чтобы я знал, где они, и чтобы их никто не трогал. И вот они лежат, а мне говорят, что это гниль. Инфляция, блин, на старорусский манер.

— Влад в дело пускал, — сказал я вслух в пустоту. — И где теперь Влад?

Пустота не ответила. Но от угла под лепниной потянуло тёплым, и мне почему-то стало стыдно.

Лера спала на кухне, на узком диванчике, завернувшись в клетчатый плед с кресла. Ботинки стояли рядом, ровно, как на витрине. Один пепельный локон прилип к щеке. Я постоял в дверях секунды три дольше, чем это было бы прилично, и пошёл в прихожую.

Фина не спала вообще. По-моему, она умела не спать так же, как не мёрзнуть… а то и вовсе, спать стоя, кто ее знает. Она сидела на корточках у порога, всё в той же моей серой толстовке, и водила тряпкой вокруг пятна от ботинка. Восьмёрка, ещё восьмёрка. Пятно стало размером с ладонь и бледное, как старая татуировка.

— Ты всю ночь так? — спросил я.

Фина подняла голову, подумала и показала два пальца.

— Два часа?

Она помотала головой и снова показала два пальца, потом очертила ими в воздухе круг.

— Два раза по кругу всю квартиру, — догадался я. — Понял. Ну, уверен, что дед Домовой в тебе уже души не чает. Слушай, а сделай мне одолжение. Там на полке книги стоят. Посмотри, все ли корешки по одной линии.

Они там стояли по струнке ещё со времён Влада, я это видел. Но Фина просияла, бросила тряпку в ведро ровно по центру и пошла проверять.

Чтобы сделать ее счастливой, требовалось на удивление мало. Я бы даже сказал преступно мало.

Телефон завибрировал, когда я ставил чайник. Обычный эмалированный чайник со свистком. Свисток я, кстати, на всякий случай сразу снял: Домовой свиста не любил, это мне тётя Ира говорила ещё при заселении.

На экране висело «Зая (Полночь)».

Я посмотрел на это имя и почувствовал, как поясница начинает зудеть. То ли аномалия, то ли спал криво.