Теневой Капитал (СИ), стр. 48
— Мама его нашла, когда мне было шесть, — сказала Лера у меня за спиной. — Вечером. Я уже лежала, а они на кухне разговаривали. Я услышала слово «специалист».
И замолчала. Я ждал продолжения. Продолжения не было. Она стояла и смотрела на рисунок, и я понял, что всё уже сказано. Что вот это «специалист» и есть вся история. Остальное я должен сам.
Я не очень понимал, что я должен. Решил пока не спрашивать.
Лера отвернулась и открыла шкаф. Там на нижней полке, под висящими платьями, стояла картонная коробка. Большая, из-под микроволновки. Лера вытащила её, поставила на пол и открыла.
Внутри лежали шесть бутылок воды. Консервы: ветчина, тушёнка, сардины. Хлеб в упаковке, магазинный нарезной, с заводской датой. Галеты. Пакет сухого молока. Сырки в фольге. Всё ровно, аккуратно, рядами. Как запасы у человека, который ждёт войну.
Она вытащила из моего вчерашнего пакета, который принесла с кухни, ещё две бутылки и банку тушёнки. Уложила. Проверила даты на хлебе, один батон отложила в сторону, просроченный.
— Ты это… — начал я.
— С шести лет, — сказала она.
Она сказала это, не поднимая головы, как говорят «с шести лет занимаюсь музыкой». Ровно, буднично. Закрыла коробку, задвинула обратно в шкаф.
А я стоял и смотрел на её спину. На лопатки под свитером, выступающие, острые. На запястья, тонкие, как у Марины Николаевны. И думал, что я ведь всегда считал, что она худая, потому что так модно. Потому что альтушки на диете, потому что кофе вместо обеда, потому что королева группы должна влезать в джинсы на два размера меньше. Я даже как-то подумал, что надо бы её чем-нибудь накормить, и не стал, потому что она бы обиделась.
С шести лет. В доме, где пекут пирог каждый день и где стол ломится. Шестилетняя девочка тайком прячет консервы в шкафу и ест галеты под одеялом.
Я ничего не сказал. Не смог. У меня внутри что-то перевернулось и встало обратно, но уже не так, как раньше.
На спинке кровати висела лента. Чёрная, шёлковая, выцветшая до серого, с обтрёпанными краями. Длинная, такой можно завязать глаза. Я её увидел и вспомнил Сергуньку в клубе, на переговорах, когда он посмотрел на Леру, ухмыльнулся и сказал что-то вроде: «А, так это та девочка с завязанными глазами».
Лера опустилась на колени у кровати, сунула руку под матрас и вытащила тетрадь. Толстую, общую, в клетку, в клеёнчатой обложке, такие продавали в канцтоварах, когда я ещё в садик ходил. Обложка была исцарапана и протёрта на сгибах.
— Это первый том, — сказала она. — Блокнот потом. А это начало.
Она открыла тетрадь и показала мне, не выпуская из рук.
Первые страницы были написаны не её почерком. Мужским, мелким, наклонным, как в старых конспектах, с нажимом и аккуратными хвостиками у букв. Синими чернилами, явно перьевой ручкой. Записи короткие, по одной на строчке, с большими пробелами.
«Лерочке: не пей из-под крана».
«Лерочке: не спи у стены».
«Лерочке: не бойся мела».
«Лерочке: если мама поёт, не подпевай».
«Лерочке: в погреб одна не ходи. Только со мной».
Дальше шли пустые строчки. А потом, через полстраницы, начинался другой почерк. Детский, синей шариковой ручкой, крупными печатными буквами, с ошибками. «НИ ЕШ ХЛЕБ КОТОРЫЙ ПАСТОЯЛ». «ЕСЛИ ПАПА КАШЛЯЕТ ДЕРИВОМ НИ ГАВАРИ ЕМУ». «МЕЛ ХАРОШИЙ». Буквы прыгали, строчки ползли вверх. Она продолжила, когда он перестал. Девочка лет шести-семи сидела и писала, что видит, потому что больше было некому.
— Это дедушка писал? — спросил я.
Лера закрыла тетрадь. Сунула обратно под матрас, разгладила покрывало.
— Потом.
Мы вышли в коридор. Лера не пошла вниз. Двинулась направо, в конец коридора, к той двери, мимо которой вчера так быстро проходила её мама. Достала из кармана ключ. Небольшой, латунный, на чёрном шнурке, который она, оказывается, носила на шее вместе с кулоном. Я раньше не замечал.
Ключ вошёл в скважину туго, повернулся с хрустом. Дверь открылась.
Кабинет был нетронутый. Это первое, что я понял: сюда годами никто не входил. Пыль лежала толстым серым слоем на всём, на столе, на полках, на подоконнике, на спинке кресла. Мебель тут была не Игорева. Старая, советская, тяжёлая, полированная, та самая, что стояла в каждом НИИ. Письменный стол с зелёным сукном. Кресло с деревянными подлокотниками. На стене висела школьная доска, тёмно-зелёная, настоящая, с полочкой для мела снизу. Доска была вытерта начисто. Ни единой линии, ни разводов от тряпки.
Книжные шкафы до потолка. Я прочитал корешки: «Топология», «Теория функций комплексного переменного», «Дифференциальная геометрия», Колмогоров, Понтрягин, ещё что-то на немецком. На подоконнике лежала пачка «Явы», мятая, и стояла пепельница, полная окурков, тоже под пылью.
И только одна вещь на столе была чистая. Подстаканник. Мельхиоровый, с чеканкой, со спутником и надписью «Слава покорителям космоса». Пустой, без стакана. Блестел так, будто его протёрли сегодня утром.
Лера достала из кармана очки.
Я их узнал. Тонкая оправа, изолента на дужке, трещина через всё правое стекло. Сергунька отдал их ей тогда, вытащил из какой-то коробки со своим барахлом и сказал: «Это, кажется, твоё».
Я не мог этого слышать, потому что наблюдал из-за стекла. Но почему-то сейчас был уверен, что именно так Сергунька и сказал.
Она тогда побелела и взяла их, а потом расплакалась. И нашел их Сергунька в подвале Литейного корпуса, во время одной из вылазок. Это я опять-таки откуда-то знал, хотя знать не мог.
Квас работал, очевидно.
Лера положила очки на стол. Аккуратно, на одно определённое место. Там на пыли был светлый прямоугольник, чистый, размером примерно с очечник. Будто там долго что-то лежало, а потом его забрали. Очки легли ровно в этот прямоугольник, чуть сдвинулись, она их поправила кончиком пальца.
И стояла, глядя на них. Пальцы второй руки лежали на кулоне.
— Твоя мама сюда заходит? — спросил я тихо.
— Мама сюда не заходит никогда, — сказала Лера. — Она эту дверь боится. Только сама не знает, что боится. Проходит мимо и ускоряет шаг. Если спросить её, почему, она скажет, что тут сквозит.
— А тут сквозит?
Лера не ответила.
У меня зудела поясница. Сильно, так, что хотелось почесаться о косяк, как медведь о сосну. Сильнее, чем когда к магазину подходил Пастух со своими ножницами. Тогда зудело, как от комариного укуса, а сейчас будто под кожей ползал целый муравейник. Я стоял, сцепив зубы, и не чесался. Почему-то казалось, что здесь лучше не шевелиться лишний раз.
Лера постояла ещё немного. Потом убрала руку с кулона, и я увидел на её пальцах белые пятна, как после мороза.
— Пошли, — сказала она.
Мы вышли. Она заперла дверь, подёргала ручку, проверяя. Ключ снова спрятала под свитер.
Очки остались лежать на столе, в чистом прямоугольнике.
Днём Игорь позвал меня в мастерскую.
— Иди сюда, студент! Покажу, как настоящий стул делается. А то вы, молодёжь, всё в «Икее» берёте, а потом удивляетесь, почему через год шатается.
Я пошёл. Лера на крыльце посмотрела мне вслед и ничего не сказала.
В мастерской было хорошо, как и вчера. Тепло от печки-буржуйки, запах дерева, стружки и лака. Инструменты висели на стене по размеру, каждый на своём гвозде, обведённый маркером по контуру, чтобы сразу было видно, если что-то не на месте. Фина бы тут плакала от счастья.
А по всей мастерской стояли стулья.
Я вчера, видимо, не заметил, было темно. Сейчас, при свете, они были везде. Расставлены рядами, как в актовом зале, лицом к верстаку. Я начал считать и сбился на тридцати четырёх. Ещё штук десять висели на антресолях, вверх ногами, как летучие мыши. Все разные: с высокими спинками, с низкими, с резьбой, гладкие, детские, взрослые. И все серые, как буфет в гостиной. Выцветшие.
