Теневой Капитал (СИ), стр. 49
— Это всё на заказ? — спросил я. — Тут на кафе хватит.
— Да заказов давно нет. — Игорь махнул рукой. — Магазином менеджер занимается, я туда и не езжу почти. А руки просят. Не могу не делать. Утром встаю, и руки сами к рубанку.
Он засмеялся. Но я слышал, как он засмеялся. Не весело, а растерянно, как смеются люди, которых спросили о чём-то, на что у них нет ответа. Он сам не знал, зачем ему сорок стульев.
На верстаке стоял последний, недоделанный. Без ножек, одна спинка с сиденьем. Спинка была из цельного куска, широкая, светлая. По ней шли годовые кольца, крупные, тёмные, неровные. Они складывались в рисунок. Я пригляделся. Два овала повыше, будто глаза. Линия посередине. Изгиб внизу, будто рот, открытый, как у человека, который кричит или поёт.
Я моргнул. Лицо пропало. Просто кольца, просто дерево, сучок там, где мне показался глаз.
Игорь взял рубанок и начал строгать край спинки. Стружка пошла длинная, кудрявая, падала на пол. Я машинально подобрал одну, повертел в пальцах. Стружка была влажная. Тёплая. И чуть розоватая, как кожа на внутренней стороне запястья.
Порода такая, решил я. Есть же всякие экзотические, красное дерево, вишня. Я в дереве не разбираюсь.
— А давай тебе стул сделаю! — вдруг сказал Игорь. Глаза у него загорелись, как у мальчишки, которому подарили конструктор. — По твоему росту. Ты ж длинный, тебе на обычных неудобно, я вижу, как ты за столом скрючился. Сделаю, будет твой. Будешь приезжать, сидеть.
— Да не надо, Игорь, правда…
— Надо, надо! Стой ровно.
Он достал рулетку. Строительную, жёлтую, с фиксатором. И начал меня мерить. Обстоятельно, долго, как портной. Ширину плеч. Длину спины от шеи до копчика. Длину бедра. От колена до пятки, присев передо мной на корточки. Обхват бёдер, зачем-то. Расстояние от локтя до кончика пальцев. Я стоял, раскинув руки, как на примерке, и чувствовал себя полным идиотом.
Каждую мерку он записывал в блокнот. Засаленный, с промасленными краями, весь в пятнах от лака. Записывал карандашом, слюнявя кончик.
Я скосил глаза на страницу.
Там уже были мерки. Столбиками, аккуратно. Сверху стояло «Марина», ниже цифры. Потом «Игорь», под ним цифры. Потом «Лерочка», и под ней три столбика, с разными датами, будто её мерили несколько раз, по годам, как растёт. Последняя дата была позапрошлогодняя.
А внизу, свежим карандашом, Игорь вывел «Денис» и начал записывать.
— Ну вот, — сказал он довольно, закрывая блокнот. — Месяц, и будет у тебя стул. Лучший.
Потом он закашлялся. Резко, надрывно, отвернулся, достал из кармана фартука платок и сплюнул в него. Я видел, мельком, пока он складывал платок. На белой ткани было что-то мелкое, светлое, рассыпчатое. Похожее на опилки.
— Дерево в лёгкие лезет, — сказал Игорь, утирая бороду. — Надо маску носить. Лерка ругается, а я забываю.
Он убрал платок и снова взял рубанок.
К вечеру я сидел на крыльце с бутылкой своей воды и сводил в голове «ведомость».
В голове, по-кассирски, с двумя колонками. Так меня учили на практике в «Пятёрочке»: если касса не сходится, выпиши всё по отдельности, и рано или поздно увидишь, где дыра.
Первая колонка. Компот от Аркадия Анатольевича. Мама в огороде, босиком, в минус восемь, с закрытыми глазами. Проросший хлеб. Земля, въевшаяся в щиколотки. Мама, которая пять раз за сутки спросила, на каком я факультете. Мерки в блокноте, и моё имя в списке. Сорок серых стульев. Розовая стружка. Опилки в платке. Рисунок «наш дом пьёт». Дедовы очки из подвала Литейки, которые теперь лежат на столе в кабинете, куда никто не заходит.
Нет ни птиц, ни пауков. Кошка, которая обходит забор. Щепка в моей губе.
По отдельности всё ерунда. Каждый пункт можно объяснить. Влажность, лунатизм, плохая память, экзотическая древесина, профессиональный кашель, детская фантазия. Я и объяснял, весь день. Но когда складываешь всё в столбик, баланс не сходится. Недостача такая, что за неё увольняют.
А потом была вторая колонка. И она мне нравилась гораздо меньше.
Подражатель у окна. Как он шептал Лере через стекло, а я не слышал. Как она на меня потом смотрела, со страхом, и неделю отводила глаза. В «Полуночи», за стеклом, она плакала. Её «ешь только то, что я тебе положу». Её «ты потом очень захочешь остаться». Её «я обещала показать», её многочисленные «потом». Она привезла меня сюда с ночёвкой. Она настояла. «Так надо».
Кому надо?
Я сидел на холодной ступеньке и вспоминал общагу. Пашку Селиванова, с которым мы год ели одну лапшу на двоих. Он тоже говорил: «Ден, я тебе потом всё объясню, тока не спрашивай…». Я и не спрашивал. Через месяц на меня повесили долг, Пашка сгинул в неизвестном направлении, и комендант выставил меня с рюкзаком на улицу в октябре.
Потом. Я тебе потом всё объясню.
Я не хотел так думать про Леру. Я честно не хотел. Я вспоминал коробку в шкафу, и шестилетнюю девочку с консервами, и как она плакала вчера, говоря с папой по телефону. Это нельзя сыграть. Наверное, нельзя. Но и улыбку у калитки нельзя было сыграть, а она сыграла, за полсекунды, без единого шва.
Может, меня снова кто-то ведёт. И я, как дурак, опять иду.
Губа ныла. Я потрогал её языком.
Скрипнула дверь. Лера вышла на крыльцо, села рядом. Не близко, на полметра. Посмотрела в сад, где на верёвке между зелёными яблонями висела заледеневшая скатерть с тёмным пятном.
— Ночью покажу главное, — сказала она тихо. — Не спи. Я приду в два.
— Что главное?
— Ночью, Денис.
Она встала и ушла в дом. Я остался сидеть. Хотел спросить, что будет после главного. Не успел.
В два ночи в дверь постучали.
Тихо, три раза, коротко. Я лежал одетый поверх одеяла, головой к центру комнаты, и не спал. На втором стуке я уже сел. На третьем замер.
Постучали в дверь. Не в стену. Правило восемь про стену. Про дверь правила не было. Я сидел и думал об этом секунд пять, пока не услышал шёпот:
— Денис. Это я.
Я открыл.
Лера стояла в коридоре в кожанке, застёгнутой до горла, в джинсах и в ботинках. В руке фонарик, выключенный. На шее кулон, я видел, как цепочка блестит в полутьме. От неё пахло полынью и кожей. Я вдохнул и почувствовал, как немного отпустило в груди. Глупо, но отпустило.
— Ты не кошмар? — на всякий случай уточнил я.
— Обуйся, — шепнула она. — И не говори.
— Кошмар бы сказал именно что-то в том духе.
Она лишь фыркнула.
Я натянул кроссовки. Мы пошли вниз.
Дом трещал. Как прошлой ночью, тихо, с долгими паузами, то слева, то справа, то где-то над головой. Тр-р-р. Тишина. Тр-р. Лера шла впереди и не обращала на это никакого внимания. Она обходила доски. Не все подряд, а определённые. Шаг широкий, через одну. Шаг влево, к стене, потом сразу обратно. Остановка. Длинный шаг, почти прыжок, через целый участок пола у лестницы. Я повторял за ней, след в след, и половицы под нами молчали.
Она шла как по минному полю. Так ходят по квартире подростки, которые возвращаются домой в три ночи и знают, какая доска выдаст. Только она, судя по всему, не возвращалась, а уходила. Годами. Каждую ночь, когда приезжала.
На кухне было темно. Холодильник гудел. В окне белела скатерть на верёвке, неподвижная, будто её заморозили в воздухе. Огород был пустой. Я посмотрел туда специально и выдохнул.
Лера опустилась на колени у кухонного стола. Отодвинула половик. Под ним был люк, квадратный, из толстых досок, с железным кольцом. Она взялась за кольцо и посмотрела на меня снизу.
— Правило шесть помнишь?
— В погреб не спускаться.
— Сейчас нарушаем. — Она потянула люк. — Я знаю, как можно.
Люк поднялся тяжело, с хрустом. Из темноты потянуло холодом и запахом. Сырым, земляным, с кислинкой, как в старой бочке из-под огурцов. И ещё чем-то сладким. Вишнёвым.
Лера включила фонарик. Луч упал вниз, на ступеньки, деревянные, крутые, уходящие в черноту. Она поставила ногу на первую ступеньку, на вторую, спустилась по пояс и посмотрела на меня.
