Теневой Капитал (СИ), стр. 47
В глубине души я прекрасно понимал, что не мог ночью что-то грызть.
Спать я больше не лёг. Оделся, умылся водой из бутылки над раковиной. Почистил зубы тоже из бутылки. Губа распухла, и щётка задевала её на каждом движении.
В коридоре было тихо. Я вышел и сразу посмотрел вверх, на лестницу, туда, где была Лерина комната.
Вчера вечером я специально запомнил, где проходила полоса у её порога. Профессиональная привычка, при приёмке товара всегда смотришь, где царапина на упаковке, чтобы потом не спорить с экспедитором. Полоса вчера обрывалась у дверного косяка, сантиметров за десять, мел кончился. Справа был кусок пустого пола, светлая доска с сучком.
Я поднялся на пару ступенек и посмотрел.
Полоса была свежая. Яркая, плотная, белая, без единого разрыва. Ровная, как по линейке, хотя вчера она гуляла волной. И она дошла до косяка. Через сучок, впритык к дереву. Ещё десять сантиметров за ночь.
На полу рядом с ней лежала белая пыль. Мелкая, тонкая, как пудра, неровным пятном размером с ладонь. Так бывает, когда кто-то стоит на одном месте и долго крошит мел между пальцами. Стоит и крошит, и думает о чём-то своём.
Я не спал, кажется, с половины третьего до шести сорока. Ну, почти не спал. Сон про Леру был где-то между, но короткий, я уверен. И я не слышал ни одного шага. А половицы в этом коридоре скрипят, я вчера проверил, тут каждая вторая поёт.
Я спустился обратно и пошёл на кухню, на запах.
Марина Николаевна жарила сырники. Стояла у плиты в халате и войлочных тапочках, переворачивала лопаткой, что-то напевала. Без слов, на одной ноте. Ту же самую, из сада. Я остановился в дверях.
— Доброе утро, Денис! — Она обернулась, улыбнулась. — Садитесь, я как раз первую партию сняла. Со сметанкой будете?
— Доброе, — сказал я. — Спасибо. Я пока чаю.
Чай я налил себе сам, из заварки, кипяток из чайника. Подумал и отставил. Сел за стол.
И посмотрел на её ноги.
Халат был длинный, но из-под него торчали щиколотки. Над тапочками, по косточке и выше, кожа была чёрная. Не грязная, как бывает после огорода, когда смывается за минуту. Земля въелась в кожу, в поры, в каждую трещинку, тонкими тёмными прожилками, как въедается мазут у автомехаников. И в одной складке, у самой пятки, торчало что-то белое. Тонкое, как нитка.
Марина Николаевна поймала мой взгляд. Засмеялась, легко, без смущения.
— Ой, это я вчера в теплице возилась. Перед сном. Тыквы надо было укрыть, а отмыть забыла. Вы не смотрите, я сейчас.
И она верила в это. Я видел по лицу. Она правда помнила теплицу и тыквы, и как укрывала их, и как забыла помыть ноги. Помнила то, чего не было, и верила в это, как Толик верит в свою нормальность. Хотя он голова в банке.
На столе с вечера осталась горбушка. Забытая, она лежала на доске у края стола. Я протянул к ней руку, просто так, машинально, хотелось чем-то занять пальцы. И остановился.
Горбушка не заплесневела. За ночь в тёплой кухне хлеб должен был бы зачерстветь, может, покрыться зелёными пятнами. Эта горбушка проросла. Вся мякоть была пронизана тонкими белыми нитками, как грибница. Нитки выходили наружу, торчали из корки тонким пушком, длинные, сантиметра по два, и шевелились от сквозняка из форточки. Или сами по себе.
Марина Николаевна подошла, взяла горбушку двумя пальцами и кинула в ведро под раковиной. Даже не посмотрела на неё.
— Опять влажно, — вздохнула она. — Всё время прорастает. Игорь говорит, надо вытяжку ставить, а то сырость.
Она сказала это, как говорят «опять молоко скисло». Со лёгкой досадой, по-хозяйски. Вернулась к плите, перевернула сырник и улыбнулась мне через плечо.
— Доброе утро, Денис. А вы на каком факультете?
Я открыл рот. Закрыл.
— На логистике, — сказал я.
— Ой, как хорошо! С Лерочкой в одной группе?
— В одной.
— Как хорошо.
Лера пришла через десять минут. В чёрном свитере, умытая, с аккуратными стрелками, как будто собиралась в универ на первую пару. Кулон висел на шее. Я на него посмотрел, и она это заметила, но ничего не сказала. Только бросила на меня быстрый взгляд и оглядела с ног до головы. Словно в чем-то удостоверилась.
Лера села напротив, взяла чашку. Марина Николаевна поставила перед ней тарелку с сырниками, поцеловала в макушку.
— Кушай, Лерочка. Совсем худая.
— Спасибо, мам.
Я пытался поймать её взгляд. Через стол, через сахарницу, через пар от сырников. Она смотрела в чашку. Ела медленно, отщипывая по кусочку от галеты, которую незаметно вытащила из кармана и положила под сырник. Лицо у неё было ровное, спокойное, будто она каждое утро видит, как мама выкидывает проросший хлеб, и это не стоит внимания. Как будто это погода.
Я понял, что она действительно видит это каждое утро.
После завтрака Лера кивнула мне на лестницу. Молча, одним подбородком. Мы поднялись. У порога её комнаты она остановилась, посмотрела на полосу. Долго, секунды три. Потом на белую пыль рядом. Потом на меня.
— Лер, мне сегодня ночью…
— Я знаю, — сказала она. — Тебе приснилось что-то страшное.
— Откуда ты…
— У нас всем гостям что-то нехорошее снится. В первую ночь. — Она пожала плечами, будто говорила про бессонницу на новом месте. — Это нормально. Не рассказывай. Правда, не надо. Если рассказать, оно запоминается.
— А губу всем гостям тоже занозы протыкают?
Она посмотрела на мою губу. Распухшую, с тёмной точкой. И на секунду что-то в её лице дрогнуло. Совсем чуть-чуть, в уголке глаза. Потом снова ровно.
— Перекисью потом обработай, — сказала она. — У меня есть.
И переступила полосу. Высоко, как вчера, как через натянутую верёвку. Я переступил следом, осторожно, как через лужу на асфальте, где непонятно, какая там глубина.
Комната была детская. Её никто не переделывал, это видно сразу. Обои в мелкий цветочек, местами отклеенные по шву. Полка с плюшевыми игрушками: заяц без уха, медведь, какая-то собака неизвестной породы. Школьные грамоты в рамочках, за олимпиаду по математике, за третье место в конкурсе чтецов, за отличную учёбу в пятом классе. Письменный стол, исцарапанный циркулем.
И одновременно тут была взрослая Лера. Поверх цветочных обоев плакаты: какая-то группа, все в чёрном, Сиуксси (она же Сьюзи Сью) с огромными стрелками, гравюра Дюрера с ангелом. На спинке стула висела кожанка, на крючке у двери гроздь серебряных цепочек. На полу у шкафа стояли ботинки на платформе.
Как будто в комнате жили две девочки. Одна маленькая, другая постарше, и обе делали вид, что не замечают друг друга.
На подоконнике стояли три горшка. В каждом торчало что-то сухое, коричневое, скрюченное. Одно когда-то было алоэ, я узнал по форме листьев. Второе, наверное, фиалка. Третье кактус, сморщенный, с жёлтыми иголками, завалившийся набок.
— Слушай, а у тебя единственная комната в доме, где ничего не растёт, — сказал я. — Внизу фикус потолок штурмует, а тут кактус помер. Кактус, Лер. Их убить надо постараться.
— Не приживаются, — сказала она равнодушно. — Я перестала покупать. Мама приносит, ставит, они сохнут. Я не выкидываю, ей обидно.
Я пожал плечами и посмотрел над кроватью.
Там висели рисунки. Старые, детские, фломастером на альбомных листах, кнопками к обоям. Листы пожелтели, кнопки заржавели. На первом был дом, похожий на этот, с треугольной крышей и трубой. Мама в треугольном платье, папа с бородой, маленькая Лера между ними, держит обоих за руки. Солнце в углу, с лучами. Всё как у всех.
А из-под дома тянулись линии. Белые, нарисованные, видимо, восковым мелком поверх фломастера. Много, штук двадцать. Они шли вниз, к краю листа, и в стороны, ветвились, переплетались, уходили за край. Я сначала подумал, что это корни. Потом подумал, что трубы. Потом перестал думать, что это может быть.
Внизу печатными буквами, кривыми, с перевёрнутой «Ш», было написано: «НАШ ДОМ ПЬЁТ».
Я смотрел долго.
