Теневой Капитал (СИ), стр. 46
Я думал, это будет как тогда, после метро. Неловко, через куртки, одной рукой. И тогда мы хохотали от облегчения.
Но сейчас вместо курток была тонкая ночнушка, и под ней спина, узкая, с выступающими лопатками, и я чувствовал ладонями, как у неё под рёбрами бьётся сердце. Медленно. Медленнее, чем у меня.
Она попыталась отстраниться. Но… как-то вяло. Словно для галочки.
Я прижал её крепче. Она уткнулась лицом мне в шею, и я почувствовал её дыхание, холодное, как сквозняк из щели.
— Ого, ты тёплый, — прошептала она. — Обычно холодный… Под одеялом отогрелся?
— Да это ты холодная, как сосулька. В холодильнике что ли ночевала?
— Угу, почти… я на подоконнике сидела. Заснуть не могла.
И тут у меня вырвалось помимо моей воли:
— Залезай под одеяло.
Она засмеялась мне в шею. Тихо, мокро от слёз.
— Кротов, ты всегда такой практичный?
Она давно не звала меня Кротовым. С «Полуночи» ни разу. Кротовым меня звала Лера с первого курса, пафосная Альтушка, которая сидела в столовой со своей свитой и не смотрела в мою сторону.
Ну и ладно, подумал я. Вырвалось. Старая привычка. Мне было, честно говоря, не до фамилий.
— Всегда, — сказал я.
Она отстранилась. Посмотрела на меня. Близко-близко, глаза в глаза, в синем свете из окна. И я понял, что сейчас будет, за секунду до того, как это случилось. Я это понимал, наверное, ещё с метро. Или с той ночи на матрасе в подсобке, когда проснулся, а они с Финой спали, прижавшись ко мне. И я лежал, не шевелясь, чтобы их не разбудить, и думал, что это самый глупый и самый лучший час в моей жизни.
Да мы оба всё понимали. Мы просто оба делали вид, что это не так, потому что так проще. Я ж нищеброд с кредитом, а она королева группы, которую родители чуть не сдали в психушку. Нам надо было выживать, а не вот это всё.
Она поцеловала меня.
Сначала робко. Еле-еле, сухими губами, будто проверяла, можно ли. Я замер. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно в саду. А потом она подалась вперёд, и её губы стали мягче, и я ответил.
Я никогда так не целовался. Я вообще целовался не так уж много, если честно, девчонкам не очень интересен парень, который в восемь вечера уходит грузить фуры. Но это было другое. Её пальцы легли мне на затылок, зарылись в волосы. Я провёл ладонью по её спине вверх, до лопаток, до голого плеча, где начиналась лямка. Кожа у неё была гладкая, прохладная, как полированное дерево.
Она выдохнула мне в губы что-то неразборчивое, и я потянул её к себе. Мы упали на простыни, и она легла сверху, лёгкая, почти невесомая. Её волосы упали мне на лицо, щекотные, пахнущие смолой.
Я думал только о том, что не хочу, чтобы это кончалось. Ни о Пастухах, ни о Правилах, ни о компоте. Пусть дом садится сколько хочет, а мама поёт в огороде. Пусть хоть весь Промтех сюда приедет со своим мелом. Я держал её, и она держала меня, и мне было хорошо. Так хорошо, что хотелось остаться.
Очень хотелось остаться.
Она целовала меня глубже, сильнее, и я почувствовал во рту что-то сухое.
Сначала не понял. Подумал, волос попал. Потом что-то кольнуло под языком, остро, как рыбья косточка. Я попытался отстраниться, но её ладони держали меня за затылок, крепко, и она не отпускала. Губы не размыкались. Во рту стало сухо, совсем сухо, будто я жевал опилки. Мелкая стружка, шершавая, мягкая, лезла между зубами, налипала на дёсны. И щепки. Острые, тонкие, как занозы у Игоря в ладони. Они кололи щёки изнутри, нёбо, язык.
Я замычал. Упёрся ей в плечи, толкнул.
Она не сдвинулась. Невесомая, лёгкая, она вдруг стала тяжёлой. Очень тяжёлой, как бревно, как целый сруб, и прижала меня к матрасу так, что у меня хрустнули рёбра. Её язык у меня во рту твердел. Я чувствовал это: он больше не был мягким и тёплым, он становился жёстким, сухим, узловатым. Шершавым, как кора. Как корень, который выдернули из земли, и он ещё живой, ещё шевелится.
И этот корень полз. Он нащупал место под моим языком, мягкое, где уздечка. И начал туда врастать.
Я рванулся. Губы не отрывались. Мои губы срослись с её губами, я это чувствовал, как чувствуешь онемевшую ногу: кожа не моя, ткань не моя, всё одно, сплошное, деревянное. Тонкие отростки шли из её губ в мои, под кожу, в мясо, медленно, деловито, нащупывая путь. Как вода по трещине. Как корни по фундаменту.
Я распахнул глаза.
Она смотрела на меня. Очень близко. Вместо сапфировых глаз зияли две тёмные дыры, глазницы, и из них сыпалось. Мелкие древесные опилки, светлые, сухие, сыпались тонкими струйками, как песок в часах, мне на лицо, на щёки, в глаза. Пахло сосной, лаком и чем-то кислым, сырым, подвальным. Опилки забивали ресницы, ноздри, я не мог дышать носом, а рот был занят ею.
Где-то далеко, в саду, Марина Николаевна пела свою колыбельную, без слов, на одной ноте.
Я понял, что задыхаюсь. Понял, что сейчас корень дойдёт до горла. И тогда я сделал единственное, что пришло в голову, тупое, бытовое, как в драке у ларька. Я сжал зубы. Со всей силы, со всей злости, с хрустом, как кусачками перекусывают проволоку.
Во рту хрустнуло дерево…
Глава 15
В погреб одна не ходи. Только со мной
Я проснулся от того, что не мог дышать.
Рот был полон чего-то сухого, и я сел рывком, кашляя, плюясь, хватая воздух, как вытащенная на лёд рыба. Одеяло слетело на пол. Я сидел на кровати, вцепившись в матрас обеими руками, и ждал, что сейчас из меня полезут опилки.
Ничего не полезло. Во рту было просто сухо, как бывает после долгого сна с открытым ртом.
Комната стояла пустая и серая. За окном начинало светать, крыша теплицы белела инеем. Никакой Леры. Никаких дыр вместо глаз. Дверь закрыта, кровать стоит посреди комнаты, изголовьем к центру, ровно так, как я её поставил вечером. Часы на руке показывали шесть сорок две и тикали спокойно, будто ничего не случилось.
Сон. Ну конечно, сон. Кошмар Кошмарович Кошмаров.
Я сидел и ждал, пока сердце перестанет колотиться в горле. Нормальная реакция психики на стресс, у нас по психологии это было, «фаза переработки впечатлений». Чужой дом, мама в огороде, стены трещат. Плюс то, что я про Леру думаю последние недели больше, чем следует логисту с кредитом за ноутбук. Голова сложила одно с другим и выдала. Ничего удивительного.
Только было стыдно, если честно. Даже во сне не смог нормально, без корней.
Нижняя губа ныла. Я тронул её пальцем, и губа отозвалась острой, колючей болью, как будто в неё воткнули булавку. На подушечке пальца осталась капля крови. Тёмная, густая.
Я взял телефон, включил фонарик и пошёл к зеркалу над тумбочкой. Зеркало было маленькое, в резной раме, конечно же Игоревой работы. Я оттянул губу вниз и посветил.
В мякоть губы была вогнана щепка.
Тонкая, светлая, длинная, сантиметра два с половиной, не меньше. Острая, как швейная игла. Она ушла почти целиком, под кожу, наискосок, и снаружи торчал только кончик, расщеплённый, с волокнами. Вокруг набухло красным.
Я долго на неё смотрел. Потом зажал кончик ногтями и потянул. Щепка выходила медленно, с сопротивлением, как гвоздь из сырой доски. Губа горела. Я тянул и вспоминал Игоря у гаража: как он так же, двумя ногтями, вытаскивал из ладони занозу и смеялся. Только у него крови не было, а у меня была.
Вытащил. Положил на тумбочку. Щепка лежала на тёмном дереве, влажная, светлая, и пахла сосной.
Ладно, сказал я себе. Ладно. Варианты. Первый: я ночью грыз что-то во сне. Спинку кровати, например. Она деревянная, она рядом, я мог повернуться и куснуть, люди во сне и не такое делают. Бабка моя, говорят, однажды во сне съела пол-лимона вместе с коркой. Второй вариант мне не понравился, и я его даже формулировать не стал.
Спинка кровати была гладкая, лакированная, без единой зарубки. Я проверил. Дважды.
Я вытер кровь, приложил к губе холодную бутылку с водой и сидел так минут десять, глядя в окно. Щепку я не выкинул. Завернул в бумажную салфетку и сунул в карман джинсов. На экспертизу. Штерн, наверное, обрадуется.
