Теневой Капитал (СИ), стр. 45
Дом садится, сказала Лера. Дерево сохнет. Брус живой, он двигается, особенно зимой, когда топят. Я это знал и без Леры, батя рассказывал. У нас на даче веранда так же трещала, я в детстве думал, что там призрак.
Треснуло опять. Потом снова. Звук был неровный, с паузами. Тр-р-р. Тишина. Тр-р. Тишина подлиннее. И звучало это не как дерево, которое сохнет. Скорее как будто кто-то с той стороны стены ведёт пальцем по доскам. Медленно, вдумчиво, сверху вниз. Ищет щель.
Я лежал и слушал. Звук ходил по комнате. Слева, у окна. Потом за спиной, у двери. Потом справа. Как будто тот, кто вёл пальцем, обходил комнату по периметру. Я поймал себя на том, что считаю секунды между тресками, как считают между молнией и громом.
Потом треснуло прямо у изголовья.
Там, где кровать стояла днём. Где была бы моя голова, если бы я не развернулся. Громко, сухо, совсем рядом, будто в метре от меня кто-то переломил через колено толстую палку.
Я повернул голову. В темноте стена была просто стеной, тёмные бревна, щели между ними, мох. Ничего не шевелилось.
И я поднял руку.
Сам не понял, как. Чистый рефлекс, бытовой, из общаги. Когда соседи за стенкой шумят в два ночи, ты стучишь им кулаком: эй, хорош, люди спят. Три раза, коротко. Сколько раз я так делал, когда за стеной у Гарика из четыреста двенадцатой играл басами рэп. Рука уже поднялась, костяшки сложились, локоть пошёл назад для замаха.
«Если тебе в стену постучат, не стучи в ответ. Даже в шутку».
Рука повисла в воздухе. Я смотрел на свой кулак, белый в темноте, и не дышал. До стены был метр. Я бы не дотянулся. Наверное, не дотянулся бы. Но я всё равно держал руку, как держат гранату с выдернутой чекой, и боялся пошевелить пальцами.
С той стороны тоже ждали. Я это чувствовал. Тишина за стеной стала другой, плотной, прислушивающейся. Как тишина в зале, когда дирижёр поднял палочку и все ждут первую ноту.
Я медленно опустил руку. Разжал пальцы. Положил ладонь на одеяло, плашмя, чтобы она точно никуда не делась.
Поясница чесалась так, что хотелось содрать кожу.
Трещать перестало. Совсем, сразу. Как будто кто-то развернулся и ушёл.
К трём у меня пересохло во рту. От нервов или от ветчины из банки, не знаю. Бутылки остались в пакете на кухне, я забыл забрать одну с собой. Логист, называется. Кладовщик года.
Можно было потерпеть до утра. Я полежал, подумал и встал. Натянул джинсы, вышел в коридор. Половицы под ногами молчали. Странно, днём скрипели все подряд, а сейчас ни одна. Я шёл к лестнице, держась рукой за стену, и стена была тёплая. Тёплая, как бок спящего животного.
У лестницы было окно. Большое, в резной раме, выходило в сад. Я шёл мимо и глянул машинально, просто так, проверить погоду.
Марина Николаевна стояла в огороде.
Я её узнал не сразу. Сначала увидел белое пятно в темноте, между грядок, где днём торчала капуста. Подумал, что это опять скатерть. Скатерть висела рядом, на верёвке между яблонями, уже заиндевевшая, с тёмным пятном посередине. А в двух метрах от неё стояла Марина Николаевна.
Босиком. В ночной рубашке до пят, тонкой, хлопковой, такой у бабушки была. Минус пять, может, уже минус восемь. А она стояла босая, и ноги у неё ушли в грядку по щиколотку, в рыхлую тёмную землю, как будто она их туда посадила. Руки висели вдоль тела. Голова чуть наклонена набок.
Она не бродила, как бродят лунатики в кино, с вытянутыми руками. Она вообще не двигалась. Стояла лицом к дому. Лицом ко мне.
Глаза у неё были закрыты. Я видел это даже отсюда, даже в темноте: веки опущены, лицо спокойное, домашнее, сонное.
И она пела. Тихо, на одной ноте, без слов. Что-то вроде колыбельной. «М-м-м, м-м-м-м». Окно было закрыто, двойная рама, но я её слышал. Как будто пение шло не через стекло, а через стены, через пол, через доски под моими босыми ногами.
Я замер. Потом сделал шаг назад, от окна. Очень медленно.
— Денис, — сказала Марина Николаевна.
Она не открыла глаз. Не повернула головы. Голос был ровный, домашний, совершенно обычный, таким голосом мамы говорят «надень шапку». И я слышал его так, будто она стояла рядом со мной в коридоре.
— Отойдите от окна. Продует.
Я отошёл от окна.
Спиной, не отворачиваясь, по стенке, до самой лестницы. На лестнице сел. Посидел. Пить расхотелось начисто. Я поднялся и пошёл обратно в гостевую, не глядя на окно. Зашёл, закрыл дверь, прислонился к ней лопатками.
«Если ночью увидишь маму в саду, не зови и не подходи. Она спит».
Ну… вообще-то я рта не открывал и даже не подходил. Она меня сама позвала, это не считается? Это же не я начал. Кому писать служебку? Терминала тут нет, директора тоже, жаловаться некому. Только дом, и он, похоже, на моё мнение плевать хотел.
…В 3:33 я выпил квас, прихваченный с собой из Магазина. Ровно тридцать восемь капель. Сладковатый привычный вкус немного успокоил.
Я лёг, укрылся одеялом до подбородка и уставился в потолок. Пение больше не было слышно. Где-то очень далеко лаяла собака.
Дверь открылась без стука.
Я дёрнулся, сел. В проёме стояла Лера. В ночнушке, длинной, светлой, на тонких лямках, с кружевом по вырезу. Я такую на ней представить не мог в принципе. Лера в моей голове всегда была в чёрном, в коже, в цепях, в ботинках, которыми можно бить витрины. А тут босые ноги, голые плечи, волосы растрёпаны после подушки. Пепельные пряди упали на лицо.
— Тш-ш, — сказала она и приложила палец к губам.
Закрыла за собой дверь. Тихо, без щелчка. Подошла.
— Лер, ты чего? Твоя мама там в саду…
— Тш-ш-ш, я знаю. — Она села на край кровати. Матрас прогнулся. — Она так часто… Ты не стучал?
— Нет.
— Точно? Ни разу? Даже чуть-чуть?
— Ни разу. Хотел, но не стал. Правило восемь.
— Хорошо. — Она выдохнула. — А компот? Ни капли?
— Ни капли. Ты же видела, я его на скатерть…
— Тише. — Она положила ладонь мне на грудь. Ладонь была холодная, очень холодная, будто Лера только что держала её в снегу. — Говори тише. Он слушает.
— Кто?
Она не ответила. Посмотрела на стену у меня за спиной, туда, где ночью трещало. Долго смотрела. Потом повернулась ко мне.
— Ты кровать развернул, — сказала она и кивнула. — Молодец.
— Ты же сказала.
— Я сказала. — Она помолчала. — Ты всегда делаешь, что я говорю?
— Не всегда. Только когда это правила.
— А если не правила?
Я не нашёлся, что ответить. Она сидела совсем близко. В комнате было темно, только из окна падал синеватый свет от снега на крыше теплицы, и в этом свете она была очень бледная, бледнее обычного, с тенями под глазами. Без стрелок. Я впервые видел её глаза без стрелок, и они были другие. Беззащитные какие-то. Огромные.
Пахло от неё не так, как всегда. Обычно Лера пахнет полынью и кожей, и мокрым асфальтом, это её духи, я этот запах узнаю в коридоре универа за десять метров. Сейчас от неё пахло хвоей. Сосновой смолой, свежей стружкой и чуть-чуть лаком, как в Игоревой мастерской.
Ну да, подумал я. Она же дома. Тут всё так пахнет, она тут выросла. Духи на ночь не мажут.
Кулона на шее не было. Обсидиан, который она не снимает никогда, даже на физре. Я заметил, и отметил, и подумал: сняла на ночь. Цепочка же. Запутается.
— Денис, — сказала она. И голос у неё треснул на моём имени, как утром треснул на слове «мама». — Прости… Прости, что я так себя веду…
— Лер…
— Мне так тяжело держать это всё. Одной. Каждый год. Каждый раз, когда я сюда приезжаю. — Она отвернулась, уставилась в окно. — Я думала, я привыкла. Двенадцать лет. Думала, привыкла. А сегодня ты сидел там, за столом, и мама на тебя смотрела. И я поняла, что не привыкла. Я никогда не привыкну.
Она отвернула голову, и ее плечи затряслись. Она заплакала? Если да, то беззвучно, без всхлипов. Я впервые видел, чтобы человек так плакал, совсем тихо, не шевелясь.
Я сам не понял, как обнял её. Руки действовали сами.
