Теневой Капитал (СИ), стр. 44
Не нахмурилась, не расстроилась, ничего такого. Улыбка просто кончилась, как кончается картинка, когда выдёргиваешь шнур из розетки. Лицо осталось на месте: глаза, нос, губы, всё правильно. Но за ними никого не было. Пустое, ровное, как погасший монитор, в котором видно только отражение комнаты. Я смотрел в это лицо, и оно смотрело на пятно.
Длилось это секунду. Может, меньше. Часы у меня на руке тикнули один раз.
Потом улыбка вернулась. Сразу целиком, тёплая, с ямочками.
— Ничего, ничего, — сказала Марина Николаевна. — Бывает. Я вам ещё налью.
— Мам, он не любит сладкое, — быстро сказала Лера. — У Дениса аллергия. На вишню. И вообще на ягоды.
— На вишню, — повторила Марина Николаевна. — И на капусту.
— Капуста это другое, — сказал я. — Капуста психологическое. А вишня прямо медицинское, у меня справка есть. Отекаю.
Игорь хмыкнул.
— Хлипкая нынче молодёжь. Мы в его годы всё ели. Гвозди ели.
— Ну ладно, — сказала Марина Николаевна.
Она встала, закрыла банку крышкой и унесла её на кухню. Тем же торжественным шагом, обеими руками, как принесла. Лера под столом наконец убрала ботинок с моей ноги. Стопа пульсировала. Завтра будет синяк в форме подошвы Demonia, буду показывать внукам.
Игорь налил мне чаю из самовара. Обычного чаю, чёрного, с чабрецом. Я посмотрел на Леру. Лера чуть заметно качнула головой. Я взял чашку, подержал у губ, поставил обратно и до конца ужина вертел её в руках, как будто грею пальцы.
После ужина я вызвался мыть посуду. Это работает в любой семье, проверено: если гость моет посуду, его прощают за что угодно, включая разбитые стаканы и аллергию на капусту. Марина Николаевна отказывалась минуты три, потом сдалась и ушла убирать со стола.
Кран я открывал аккуратно, двумя пальцами. Вода шла нормальная, прозрачная, без запаха. Я всё равно мыл тарелки так, чтобы брызги не попадали на лицо, и вытирал руки полотенцем до сухости, как хирург.
В окно над раковиной было видно сад. Темнело рано, к пяти уже сгустились сумерки. Марина Николаевна вышла на крыльцо, неся скатерть. Я думал, она идёт к бане или в летнюю кухню, застирывать. Пятно же. Вишня отстирывается плохо, моя мама в таких случаях сразу сыпала соль и лила кипяток, иначе не выведешь.
Марина Николаевна прошла мимо бани. Дошла до верёвки, натянутой между двумя яблонями, и повесила скатерть сушиться. Как есть, пятном наружу. Расправила складки, разгладила ладонями, прищепнула двумя прищепками. Постояла рядом, посмотрела на неё. И пошла обратно в дом.
Яблони, кстати, были с листьями. Я сначала даже не удивился. Устал удивляться, наверное.
На морозе скатерть замёрзнет к утру колом, подумал я. С пятном вместе. Может, у них метод такой, вымораживать. Бабушкин. Есть же всякие народные способы.
Я домыл тарелки, расставил их в сушилке по размеру и поймал себя на том, что выравниваю их по линейке, как Фина. Заразно это, что ли.
Игорь до девяти показывал мне мастерскую. Это было хорошо, честно хорошо. Он водил меня между верстаками, давал подержать стамески. Рассказывал, чем липа отличается от ольхи, а ольха от осины, и почему для наличников нужна только липа, а для крыльца лиственница. От него пахло стружкой и потом, и он смеялся так, что под потолком мигала лампочка.
— Ты руками работать умеешь? — спросил он.
— Грузчиком умею, — сказал я. — Это считается?
— Считается. Спина есть, значит, работяга. — Он похлопал меня по плечу, я опять присел. — Приезжай летом, покажу, как сруб ставить. Тебе понравится. У нас всем нравится.
«Ты просто потом очень захочешь остаться».
— Посмотрим, — сказал я. — У меня летом практика.
Пауков в мастерской не было. Я специально смотрел по углам, по балкам, под верстаком. Ни одной паутинки, ни одного сухого паучьего трупика. И это в мастерской, где всё в стружке и опилках, где окна старые и щели в раме. Даже в нашем Магазе у кассы живёт паук, я его зову Валера, и тётя Зина его не трогает, потому что лень.
Я сказал, что устал, и пошёл в дом.
Лера ждала в коридоре на втором этаже. Сидела на подоконнике, поджав ноги, смотрела в телефон. Подняла голову, когда я поднялся.
— Как папа?
— Мировой. Звал летом ставить сруб.
— Он всех зовёт, — сухо произнесла она.
— Лер. — Я подошёл ближе, понизил голос. Внизу шумела вода, Марина Николаевна мыла что-то в ванной. — Это тот самый Аркадий Анатольевич? О котором я думаю?
— Потом.
— Почему твоя мама три раза спросила, где я учусь? Она же нормальная. Она не похожа на человека, который…
— Потом, Денис.
— А почему у вас нет птиц? Ни одной. Я в саду стоял, у бабы Вали за забором снегири, а у вас…
— Денис.
Она сказала это не громко, но посмотрела на меня так, что я замолчал. Я этот взгляд знаю. Им Лера в первый месяц учёбы отшивала парней с потока, которые пытались к ней подкатить в столовой. Тогда он был ледяной. Сейчас… был не ледяной, но скорее очень усталый. Как у человека, который тащит что-то тяжёлое и боится, что, если с ним заговорить, он это уронит.
— Я обещала показать, — сказала она тихо. — Я покажу. Завтра. Утром, когда они… Завтра. Хорошо?
— Хорошо, — сказал я.
— Бутылку взял?
— Взял.
— Кровать?
— Развернул. Твоя мама спросила, что за грохот, я сказал, рюкзак уронил.
— Рюкзак. — Уголок её губ дёрнулся. — У тебя рюкзак весит как кровать?
— У меня там ноутбук. Он старый, советский, на лампах.
Она почти улыбнулась, оценив шутку. Слезла с подоконника, поправила кофту.
— Спокойной ночи, Денис.
— Спокойной.
Она пошла к своей комнате. Я смотрел ей в спину. У двери она остановилась. На полу вдоль порога белела та самая полоса, тонкая, неровная, кое-где прерывистая, словно мел кончался и его вели дальше огрызком. Лера переступила её очень аккуратно. Подняла ногу высоко, выше, чем нужно, будто перешагивала натянутую верёвку на уровне колена, и опустила её уже за порогом, по ту сторону. Вторую ногу перенесла так же. Ни разу не задела, как будто опытный сапер спрятанную растяжку.
Дверь закрылась. Щёлкнула задвижка.
Я постоял ещё немного и пошёл к себе вниз. По дороге прошёл мимо кабинета. Латунная ручка блестела в полутьме. Мне показалось, или из-под двери тянуло холодом? Из-под двери в тёплом доме, где по всем комнатам шпарили батареи. Наверное, там окно открыто. Проветривают.
Я не стал проверять.
Лежал я головой в середину комнаты, ногами к окну, как велели. Кровать стояла посреди пола, будто её сюда выкатили санитары. Справа и слева пустое пространство, до стен по метру. Я лежал на спине и смотрел в потолок.
Не спалось. Я вообще-то сплю где угодно и когда угодно, это мой талант, за который батя всегда меня уважал. Пятнадцать минут на коробке с «Дошираком» в три ночи, и я как новенький. А здесь лежал на ортопедическом, наверное, матрасе, под пуховым одеялом, в тишине, в тепле. И не спал. Раскладушки, наверное, не хватало и Коти в ногах.
Слишком тихо. В магазине ночью всегда что-то есть. Гудит холодильник, тикает обогреватель, Котя возится. Толик храпит… точнее, булькает. Терминал пищит раз в час, потому что у него внутренние часы. Кто-то стучит в окно… или не стучит, но стоит, и это тоже воспринимается как звук, только другой.
Там я всегда знаю, что за каждым звуком стоит покупатель. Покупатель может быть страшный, хоть с пуговицами вместо глаз, облизываться на почку кассира. Но с покупателем есть шанс договориться. Его сдерживают Правила, а у меня кассовый аппарат.
Здесь никто не стучал. Но ощущение было такое, будто дом задержал дыхание.
Часы на руке показали без пяти два, когда треснула первая стена.
Тихо. Как сухая ветка ломается под снегом, глухо и далеко. Я замер. Подождал. Минуту ничего. Потом снова треск, уже с другой стороны, слева. Долгий, протяжный, со скрипом, как будто кто-то медленно надавил на доску всем весом и не отпускает.
