Теневой Капитал (СИ), стр. 43
И насекомых нет, подумал я. Тут же себя одёрнул: какие насекомые в декабре, ты дурак, что ли. А мысль всё равно осталась, упрямая, как заноза у Игоря в ладони. Почему-то я был уверен, что их тут и летом нет. Ни мух, ни ос, ни пауков. Двадцать лет ни одного паука, правильное дерево.
Поясница зудела уже ощутимо. Я её почесал и пошёл в дом.
Стол накрыли в гостиной, под фикусом. Ветка нависала над скатертью, и я сел так, чтобы не оказаться прямо под ней.
Стол ломился. Я не преувеличиваю, жабо-бухгалтер все считает. Пирог с капустой, круглый, на противне размером с поднос. Жаркое в чугунке. Три салата: оливье, селёдка под шубой и что-то с крабовыми палочками. Соленья: огурцы, помидоры, грибы, капуста квашеная с клюквой. Хлеб домашний, ещё тёплый, Марина Николаевна резала его ножом на весу, прижимая к груди.
Масло. Сметана. Холодец, кстати, тоже на месте. Толик бы одобрил.
— Денис, давайте тарелку, — сказала Марина Николаевна.
Я дал. Она положила мне жаркого, кусок пирога, ложку каждого салата, огурцов, грибов, и всё это горкой, с верхом. Поставила передо мной. Я сказал спасибо. Она улыбнулась и отвернулась к Игорю.
Лера сидела слева. Пока мама накладывала папе, Лера сделала что-то быстрое под краем скатерти. Я даже не заметил, как. Просто моя тарелка вдруг оказалась у неё, а передо мной стояла другая. На вид такая же: горка оливье сверху, ломоть хлеба, долька огурца. Под оливье, когда я ковырнул вилкой, обнаружилась консервированная ветчина из заправочной банки, нарезанная кубиками, и три галеты, раскрошенные так, что их было не отличить от гренок.
Фокусница. Где она эту ветчину резала? Когда? Я весь вечер был рядом.
Я ел ветчину и делал вид, что ем пирог. Нахваливал. Пирог, кстати, правда пах божественно, у меня от запаха сводило скулы.
— Очень вкусно, — сказал я. — Особенно с капустой.
И тут меня передёрнуло. Само, без спроса, как от удара током. Рука дёрнулась, вилка вылетела из пальцев, звякнула о тарелку и упала под стол.
Чёртов рефлекс… Последние две недели слово на «К» у меня ассоциировалось с летящим через стену Сергунькой и горящими рогами.
— Ой, — сказала Марина Николаевна. — Вы аллергик? На капусту?
— Нет, — сказал я, нагибаясь за вилкой. — Это у меня… психологическое.
Игорь захохотал так, что зазвенела посуда в буфете.
— Психологическое! На капусту! Мать, слышишь? Ой, не могу. Это кто же тебя так капустой-то?
Лера под столом пнула меня в голень. Больно, ботинком с платформой. Я выпрямился с вилкой и улыбнулся.
— Тяжёлое детство, — сказал я. — Столовая в общаге.
— Тогда понятно, — отсмеялся Игорь. — Столовая это да… Я после армии на перловку год смотреть не мог.
Марина Николаевна сочувственно покачала головой и подложила мне ещё пирога. Лера через полминуты незаметно утащила его к себе.
— Денис, а вы где учитесь? — спросила Марина Николаевна.
— В Промтехе, — сказал я с удивлением. — Логистика.
— С Лерочкой в одной группе! Как хорошо.
Лера сжала вилку.
Минут через десять, когда Игорь рассказывал про то, как ставил сруб, Марина Николаевна наклонилась ко мне и спросила, на каком я факультете. Я сказал, что на логистике. Она обрадовалась. Искренне, всем лицом, как в первый раз. Сказала, что это очень полезная профессия, сейчас везде доставка. И что как хорошо, что я с Лерочкой учусь.
Игорь ничего не заметил. Он ел.
Да они оба ели и ещё как. Я сначала не обратил внимания, потом начал считать, по привычке, как сдачу. Игорь доел первую тарелку, положил вторую, с горкой. Доел вторую. Положил третью. Марина Николаевна от него не отставала: она ела быстро и аккуратно, маленькими кусками, но не останавливаясь. Половина пирога ушла за полчаса. Чугунок с жарким опустел наполовину. Хлеб кончился, и Марина Николаевна сходила за вторым караваем.
Я прикинул на глаз. Пирог, жаркое, майонезные салаты. Тысячи три килокалорий на каждого, если не больше. А Игорь при своих двух метрах широкий в кости, но не толстый, ни грамма живота. Марина Николаевна худая. Запястья тонкие, на шее видны жилы, ключицы под вязаным жилетом торчат.
Метаболизм, сказал я себе. На свежем воздухе. Игорь целый день работает руками. Бывает. А Марина в доме убирается и по хозяйству хлопочет, дом-то большой.
— Денис, — сказала Марина Николаевна, подавая мне салат, — а вы ведь с Лерочкой на одном факультете?
— На одном, — сказал я. — На логистике.
— Как хорошо!
Лера положила вилку. Очень тихо, чтобы не звякнуть.
Потом Марина Николаевна встала и ушла на кухню. Вернулась она с трёхлитровой банкой в руках и несла её бережно, обеими ладонями, торжественно, как несут торт со свечками. Поставила банку в центр стола.
В банке был компот. Тёмный, густой, почти чёрный, только у дна, где на него падал свет из окна, отливал вишнёвым. Вишни лежали внизу слоем, целые, с косточками.
— А это вам обязательно, — сказала Марина Николаевна. — Это от Аркадия Анатольевича. Папин коллега, он нас каждый год не забывает. Каждый год банку присылает, сколько себя помню. Хороший человек.
Она произнесла имя тепло. С благодарностью, так говорят о старом враче, который когда-то вылечил ребёнка.
У меня похолодела спина. Не поясница, а вся спина целиком, от затылка до копчика, как будто за шиворот вылили ковш колодезной воды.
Аркадия Анатольевича я знал только одного. Пиджак с замшевыми заплатками, мел в пальцах, глаза черные, если верить описанию Толяна. Бугор с «Ботановской поляны», который бодается с Особняком и скрутил линии снабжения Магазина в ленту Мёбиуса.
Да ладно, сказал я себе. Мало ли Аркадиев Анатольевичей. Имя советское, распространённое, их в каждом НИИ было по три штуки. Игорь мебельщик, у него в коллегах наверняка какой-нибудь дядя Аркаша с пилорамы.
Погоди… или под «папин» имеется в виду дед Леры, отец Марины Николаевны?
— Лерочка его с восьмого класса так любит, — сказала Марина Николаевна, снимая с банки пластиковую крышку. — Всегда себе банку в комнату уносит. Правда, Лерочка?
— Правда, мам, — сказала Лера.
Марина Николаевна взяла половник и налила. Компот лился медленно, тягуче, как сироп. Она налила полный гранёный стакан и поставила передо мной. Аккуратно, чтобы не расплескать, точно посередине между тарелкой и хлебницей.
Потом села. Сложила руки на скатерти. И стала ждать.
Игорь тоже отложил вилку. Он вытер бороду салфеткой и посмотрел на меня. Добродушно, с интересом, с той улыбкой, с какой отцы смотрят, как сын первый раз садится за руль.
Лера под столом наступила мне на ногу. Сильно, всем весом, всей платформой. У меня хрустнуло что-то в стопе.
Никто ничего не говорил.
Радио в гараже давно выключили. Часы на моём запястье тикали, и я впервые слышал их тиканье так отчётливо, будто они лежали у меня на ухе. Ветка фикуса над столом не шевелилась. Компот в стакане чуть покачивался и затихал, тёмный, с маленькой вишней на поверхности.
Два добрых, любящих человека сидели напротив и смотрели, как я сейчас буду пить.
Оба улыбались. И не моргали.
Глава 14
Ты просто потом очень захочешь остаться
Я развернулся к Игорю всем корпусом. Хотел спросить что-нибудь про сруб, про брус, про северную резьбу, лишь бы он заговорил и перестал смотреть. Локоть пошёл шире, чем надо. Я почувствовал, как он цепляет гранёное стекло, и даже успел подумать: сейчас поймаю. Я всегда ловлю. Бутылки на складе ловлю не глядя, Котю ловлю, когда он с холодильника сигает.
Не поймал. То есть мог, рука уже дёрнулась сама, на рефлексе. И я её остановил.
Стакан лёг на бок, покатился и выплеснул всё на скатерть. Тёмное пятно поползло по белому льну, быстро, жадно, как будто ткань давно этого ждала. Вишня выкатилась к хлебнице и замерла.
— Ой, — сказал я. — Простите. Я рукожоп, это с детства.
Марина Николаевна перестала улыбаться.
