Теневой Капитал (СИ), стр. 42

— Это гостиная, тут мы телевизор смотрим, Игорь любит футбол. Это ковёр, его ещё моя мама ткала. А это наш фикус.

Фикус стоял в углу в кадке размером с бочку. Он дорос до потолка, упёрся в него, а дальше пошёл вбок. Одна ветка легла на потолок и тянулась по нему метра на полтора, прижавшись к доскам, как плющ к стене. Листья у неё были мясистые, глянцевые, с ладонь каждый.

— Сам растёт, представляете? — сказала Марина Николаевна с гордостью. — Я его ничем не кормлю. Даже поливаю раз в месяц. А он растёт и растёт.

— Вижу, — сказал я.

Лера смотрела в окно.

На подоконниках стояла герань. Я не большой знаток герани, но знаю, что она обычно размером с горшок. Эта была размером с куст смородины. Красная, розовая, белая, вся в цвету. За окном, за стеклом, стояла теплица, и сквозь мутный поликарбонат виднелись тыквы. Оранжевые, круглые, каждая с колесо от «Газели».

— Урожайный год, — сказала Марина Николаевна, заметив, куда я смотрю. — У нас каждый год урожайный.

Я кивнул и посмотрел на буфет.

Буфет был хороший. Резной, с витыми колонками по бокам. Он должен был быть медовым, лакированным, тёплым, так всегда выглядит дуб под лаком. Он был серым. Не покрашенным в серый, а будто из него вымыли цвет. Как старая фотография, у которой выгорело всё, кроме контуров. Я посмотрел на стол. Стол тоже был серый. И стулья. И полки. Вся Игорева мебель в этой комнате выглядела так, будто её пятьдесят лет держали на солнце.

— Это у вас дерево такое? — спросил я.

— Солнце выжигает, — сказал Игорь из прихожей. Он, оказывается, шёл за нами. — Окна на юг. Я каждый год лачу, а толку чуть. Ничего, зато пауков нет.

Окна были на юг, это правда. Я сверился с часами: стрелка, солнце, всё сходится. Ну, значит, солнце. Хотя в декабре какое солнце, три часа в день, и то через тучи.

На стене висели фотографии. Много, в рамках, плотно, как обычно в домах, где любят вспоминать. Свадьба: Игорь молодой, без бороды, с усами, Марина Николаевна в платье с рукавами-фонариками. Маленькая Лера в бантах на руках у мамы. Лера постарше на море, загорелая, с надувным кругом. Вот тут цвета были яркие, сочные, синее море, жёлтый круг, красный купальник.

Чем правее, тем фотографии становились новее. И бледнее. На последних, судя по датам в углу, прошлогодних, Игорь и Марина стояли у теплицы с той самой тыквой, и снимок выглядел так, будто его отпечатали в девяносто четвёртом в ларьке «Кодак» на просроченной бумаге. Блёклый, желтоватый, с размытыми краями.

Плохое фотоателье, решил я. Сейчас все печатают в каких-то автоматах в торговых центрах, там химия дешёвая.

Одна фотография висела чуть в стороне. Пожилой мужчина в очках с тонкой оправой, в пиджаке, сидел на стуле и держал на коленях Леру лет пяти. Лера смеялась и тянулась к его очкам. Мужчина не смеялся, но смотрел на неё очень внимательно, по-доброму.

Очки… показались мне знакомыми. Но я не сразу сообразил, где их уже видел.

Марина Николаевна прошла мимо этой фотографии быстро. Не остановилась, не глянула, просто пронесла себя мимо, как проносят горячую кастрюлю.

Правило одиннадцать. Я тоже прошёл мимо.

Мы поднялись на второй этаж. Лестница скрипела на каждой ступеньке, но приятно, по-домашнему. Наверху был коридор и три двери.

— Тут наша спальня. — Марина Николаевна показала налево. — А тут Лерочкина.

У двери в Лерину комнату на полу, прямо по порогу, шла белая полоса. Меловая, неровная, будто её провели от руки, торопясь. Марина Николаевна перешагнула через неё не глядя, открыла дверь, и я заглянул.

Комната была обычная. Кровать, стол, полки с книгами, постер какой-то группы на стене. Пустой подоконник.

— Тут у нас ничего не приживается, — пожаловалась Марина Николаевна. — Представляете, во всём доме растёт, а тут нет. Я ей три горшка алоэ ставила, все засохли. Кактус даже засох. Сквозняк, наверное, из окна.

— Мам, — сказала Лера.

— Молчу, молчу.

Она закрыла дверь и снова перешагнула полосу. Я перешагнул тоже, очень аккуратно, высоко задрав ногу. Лера на меня покосилась. Кажется, одобрительно.

Третья дверь была в конце коридора. Закрытая, тёмная, с латунной ручкой. Марина Николаевна прошла мимо неё, не поворачивая головы. Так проходят мимо комнаты, где кто-то спит, или где лежит больной, или где кто-то умер, а мебель ещё не вынесли. Неслышно и чуть быстрее, чем по остальному коридору.

— А это кабинет, — сказала она уже с лестницы, не оборачиваясь. — Там ничего интересного. Пойдёмте, Денис, я вам вашу комнату покажу, она внизу.

Гостевая была маленькая, уютная, с кроватью, тумбочкой и половиком. Кровать стояла изголовьем к стене.

— Располагайтесь, — сказала Марина Николаевна. — Полотенце на тумбочке. Через полчаса за стол.

Она ушла. Лера постояла в дверях, посмотрела на кровать, потом на меня, буркнула «Я щас» и тоже ушла.

Я поставил рюкзак, взялся за спинку кровати и потащил её от стены. Кровать была Игорева, тяжёлая, дубовая, и ножки заскребли по полу на весь дом. Так скрипит грузовая тележка без смазки, когда её ночью катишь по складу.

— Денис? — донеся голос мамы Леры. — Всё нормально?

— Нормально! — крикнул я. — Рюкзак уронил!

Пауза внизу вышла чуть длиннее, чем мне хотелось бы.

— Хорошо! — сказала Марина Николаевна.

Я развернул кровать изголовьем в середину комнаты. Получилось глупо, кровать теперь стояла посреди пола, как в больничной палате. Зато по Правилам.

Потом подошёл к стене, где кровать стояла раньше. Обычная стена, брус, тёплый на ощупь. Я на секунду поднял руку, чтобы постучать, просто проверить, полая или нет… Опустил. Стучать нельзя даже в шутку, сказала Лера. Ну его нафиг…

— Пойду покурю, — сказал я в прихожей.

— Ты же не куришь, — удивилась Лера.

— Я начал. Сегодня. Чет стресс одолевает от этих ночных смен.

Она поняла и не стала спорить. Я вышел в сад, отошёл к теплице, подальше от окон, и набрал номер.

Тётя Зина взяла трубку на шестом гудке. Слышно было, как она жуёт.

— Ну.

— Тётя Зина, это Денис. Как там?

— А чего там. Носится твоя, как в попу ужаленная, полы моет. Третий раз. Я ей говорю, хватит, дырку протрёшь, а она мурлычит своё и моет. Котя спит. Банка ваша песни поёт про Афган.

Как будто по сигналу из трубки донеслось бульканье, сначала далёкое, потом поближе. Видимо, она повернула телефон к полке.

— Денчик! — заорал Толик. — Денчик, ты там как, тёщу видел уже? Слышь, ты главное, тёще комплимент про холодец, понял? Про холодец! Тёщи это любят! Я своей в девяносто восьмом…

— Нормально всё, в общем, — сказала тётя Зина, перебивая. — Твоё радио опять глючит. Говорит, говорит, а чего говорит, не поймёшь. У сына такая же колонка, «Алиса», тоже вечно не то несёт. Только эта про водку больше. Наша, отечественная, наверное.

— Наверное, — сказал я.

Толик совсем страх потерял. Ещё пару недель назад при посторонних он молчал, как огурец в рассоле. Теперь поёт при тёте Зине, комментирует, советы раздаёт. А тёте Зине всё равно. Тётя Зина решила, что банка на полке это умная колонка с плохой прошивкой, и закрыла для себя вопрос.

Мне бы так.

— Ладно, тётя Зина. Если что, звоните.

— Если что, я в пять ухожу, — сказала она и положила трубку.

Я постоял, глядя на тёмный экран.

И вдруг поймал себя на странной мысли. Магазин, где в банке живёт голова алкаша, где по ночам у окна стоят Пастухи, где в подвале топка, в которой я своими руками сжёг оперную диву. Мне там было спокойнее, чем здесь. Прямо сейчас, в этом саду, у этой теплицы с тыквами, с запахом пирога из форточки, мне было хуже, чем в магазине в три часа ночи.

Я не мог объяснить почему. Попробовал разложить, как раскладываю накладную. Наличники красивые, люди добрые, Игорь вообще мировой мужик. Кровать дубовая, пирогом пахнет.

Тихо, вот что. Очень тихо.

Я прислушался. Радио из гаража ещё бормотало. Где-то далеко на трассе гудела фура. А на участке ничего. Ни одна ветка не шуршала. Птицы не чирикали. У бабы Вали за забором на рябине сидели снегири, штук пять, я их видел, когда мы проходили. А тут, на зелёных кустах, на зелёном плюще, ни одной пичуги. Ни синицы, ни воробья. Пусть декабрь, пусть мороз, но воробьи же зимой никуда не деваются, у них всегда где-то своя тусня.