Теневой Капитал (СИ), стр. 41

Во дворе стояла теплица, рядом гараж, дверь гаража была открыта, и оттуда играло радио. «Авторадио», кажется. Что-то про любовь и про девяностые.

А за забором было зелено.

Я сначала не понял, что меня цепляет. Потом понял. Кусты вдоль дорожки стояли с листьями. С настоящими, тёмно-зелёными, плотными, пускай и достаточно редкими, многие уже судя по всему облетели. Плющ на стене гаража был зелёный. Какая-то трава под окнами тоже.

Минус пять. Я ещё раз посмотрел на лужу у калитки, затянутую льдом. Видимо, хорошо подкармливают растительность хозяева или какие-то холодостойкие виды?

Лера остановилась у калитки и не стала её открывать. Взялась за штакетину, будто держалась. Посмотрела не на меня, а на дом. И заговорила быстро и тихо, ровным голосом, как диктуют номер карты:

— Слушай внимательно, я два раза не повторю. Ешь только то, что я тебе положу. Если мама настаивает, бери, хвали, жуй и выплюнь в салфетку в туалете.

— Понял.

— Воду из-под крана не пей. Зубы тоже не чисти. Вот для этого бутылки. Компот не пей. Ни глотка. Даже если мама обидится. А она обидится.

— Компот, — повторил я. — Ладно.

— Цветы не трогай. Если попросят полить, скажи, что у тебя аллергия. Если папа покажет руки, хвали его работу, про занозы ничего не говори. В погреб не спускайся. Если мама попросит принести банку, скажи «сейчас» и позови меня.

Я начал загибать пальцы. Пальцы кончались.

— Спи головой к середине комнаты, не к стене. Ночью стены будут трещать, это дом садится. Если тебе в стену постучат, не стучи в ответ. Даже в шутку. Если ночью увидишь маму в саду, не зови и не подходи. Она спит.

— В саду?

— В саду. Меловую полосу у моей двери не трогай. Я не знаю, кто её рисует. — Она сглотнула. — И про дедушку не спрашивай.

Одиннадцать. Я пересчитал два раза. У Терминала в самую жёсткую ночь было семь пунктов временных правил, у Промтеха на лекции и на зачете по три, у Пастуха четыре пункта. А тут нате вам одиннадцать правил на один семейный ужин. Рекорд, тут без вариантов.

— А какой штраф за нарушение? — спросил я. Профессиональная деформация, с Терминалом я всегда первым делом выясняю штраф.

— Никакого.

— Так не бывает.

— Бывает. — Лера наконец посмотрела на меня. Глаза у неё были очень спокойные и очень… синие. — Ты просто потом очень захочешь остаться. И тебе будет хорошо.

Она подождала, пока до меня дойдёт.

— Это и есть штраф, Денис.

У меня зачесалась поясница. Слабо, где-то справа, над ремнём. Я машинально потёр её через куртку. Утром мы с Финой таскали ящики с минералкой, Фина таскала по четыре, я по одному. Я ещё тогда подумал, что спина мне это припомнит. Вот, припомнила.

Лера положила руку на щеколду. Открыла калитку. И не вошла сразу: постояла на пороге, будто ждала, что её позовут. Потом шагнула внутрь.

Я видел её лицо в профиль, и я видел, как оно меняется. Плечи опустились. Подбородок, который она всегда держит чуть выше, чем надо, опустился вместе с ними. На губах появилась улыбка, усталая, домашняя, немножко виноватая. Так улыбается дочь, которая полгода не звонила и теперь приехала к маме на пирог. Совершенно нормальная улыбка.

Переключилась она за полсекунды, ровно и без зазоров, как кассовая лента в новом рулоне. Чтобы так уметь, надо долго тренироваться. Лет десять, наверное.

Папа вышел из гаража первым.

Здоровый, на полголовы выше меня, в клетчатой рубашке и кожаном фартуке, весь в опилках. Седина короткая, борода тоже. Он вытирал руки о фартук и уже улыбался, издалека, всем лицом.

— Явились! — сказал он на весь участок. — Лерка! Иди сюда.

Он обнял её одной рукой, прижал к себе, отпустил и повернулся ко мне. Посмотрел сверху вниз, оценил, протянул ладонь.

— Игорь Сергеевич. Можно просто Игорь.

— Денис.

Рукопожатие у него было… как будто рука в тиски попала. У меня хрустнули пальцы. Ладонь шершавая, сплошная мозоль, как наждачка на сорок.

— Худой, — заключил он, отпуская мою руку. — Мать, ты посмотри, какой худой! Ты чего, студент, на стипендию живёшь?

— Частично, — сказал я.

— Откормим. — Он подмигнул. — Лерка сказала, ты мальчик серьёзный. Я на всякий случай ружьё приготовил.

— Пап, — сказала Лера.

— Нету у меня ружья, не бойся. — Он хлопнул меня по плечу, и я присел. — Зато вот.

Он поднял руку и показал ладонь. Из мякоти у большого пальца торчала заноза, длинная, тёмная, щепка сантиметра на три. Игорь взялся за неё ногтями и потянул. Щепка выходила долго, медленно, как гвоздь из старой доски. Я смотрел и ждал крови. Крови не было.

— Профессиональное, — засмеялся он и бросил занозу на землю. — Дерево меня любит. Двадцать лет работаю, оно мне всё время подарки дарит.

Я посмотрел на его ладонь. Ладонь была чистая. Ни дырки, ни покраснения, ничего. Сантиметра три, я же видел. Ну, может, полтора. Может, она шла вдоль кожи, по верхнему слою. Бывает такое, у меня у бати тоже, когда с забором возился.

«Если папа покажет руки, хвали работу».

— Наличники у вас красивые, — сказал я. — Сами резали?

Игорь расцвёл. Так расцветают только люди, которые сами что-то сделали, а это никто не заметил.

— Сам! Все до одного. Каждое окно со своим узором, видишь? Это я по старым альбомам, северная резьба. А дом сам ставил, вот этими руками. Двадцать лет назад. И знаешь что? — Он понизил голос, как будто сообщал секрет. — Двадцать лет ни одного паука в доме. Ни одного. Потому что правильное дерево. Я знаю, какое брать.

— Здорово, — сказал я искренне. У меня в подсобке пауки жили всегда, их даже Котя не трогал, брезговал.

Он мне понравился. Сразу, с первой минуты. Громкий, простой, с опилками в бороде. Мой батя такой же, только поменьше. И тоже первым делом говорит, что я худой.

На крыльцо вышла мама.

— Лерочка!

Лера пошла к ней, и мама обняла её и долго не отпускала. Гладила по голове, по волосам, по пепельным прядкам, которые, я знал, Лера красила сама и запрещала трогать кому угодно. Сейчас она стояла тихо и давала себя гладить. Как капризная кошка, которая дает себя гладить только хозяйке, да и то раз в неделю.

— Похудела, — причитала мама. — Совсем похудела. Ты ешь вообще? Игорь, она же не ест ничего, посмотри.

— Вижу, вижу, — гудел Игорь. — Откормим обоих.

— А вы Денис? — мама Леры перевела взгляд на меня. — Здравствуйте, Денис.

— Он самый. Здравствуйте.

Мама представилась как Марина Николаевна. Невысокая, мягкая, в вязаном жилете и фартуке, руки в муке. Худая, вообще-то, даже слишком. От неё пахло тестом, укропом и чем-то ещё сладким, вишнёвым. Она отпустила Леру, повернулась ко мне и взяла меня за руку обеими ладонями, тёплыми и сухими.

— Где вы учитесь?

— В Промтехе. Логистика, третий курс.

— С Лерочкой в одной группе! — Она так обрадовалась, будто я сообщил, что выиграл в лотерею. — Как хорошо. Как хорошо, что в одной группе. Проходите, проходите, я пирог ставлю.

Мы пошли по дорожке. Я шёл последним, с пакетом. Оглянулся на забор, просто так.

По забору шла кошка. Рыжая, толстая, наверняка бабы Валина. Шла уверенно, по самому верху штакетника, как по тротуару. Дошла до столба, за которым начинался участок Соколовых, остановилась. Понюхала воздух. И спрыгнула обратно на бабы Валину сторону, обошла столб снаружи, по земле, и снова запрыгнула на забор уже за углом, на чужом участке.

Я не знаю, зачем я это запомнил. Кошка как кошка. Может, там гвоздь торчит.

Внутри дом был ещё лучше, чем снаружи.

Пахло деревом и выпечкой. Под ногами лежали самотканые половики, на окнах висели вышитые занавески. Вся мебель была Игоря: стол, стулья, шкафы, полки, буфет со стеклянными дверцами. Тяжёлая, честная мебель без единого гвоздя наружу. Такую в «Икее» не купить, разве что только по наследству получить можно.

Марина Николаевна повела меня по дому сама. Лера шла сзади и молчала.