Теневой Капитал (СИ), стр. 40
— Присматривайте, — сказал я. — У нас круглосуточно. Кофе, кстати, хороший. Заходите.
Он повесил трубку без «до свидания».
Я посидел, глядя на погасший экран. Потом повернулся к Лере.
— Он зайдёт, — сказала она.
— Знаю.
— Ты его пригласил на кофе. Из «Чёрного Двигателя». Там же есть напиток особый, который…
— Я пригласил его на кофе из старого автомата, которого больше нет. Про «Черный Двигатель» ни слова. Пусть ищет.
Лера засмеялась. Нервно, коротко, а потом откинулась на спинку лавки и посмотрела в потолок фудкорта, где висели гирлянды из пластиковых лампочек.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала она. — Я двенадцать лет боялась, что меня заберут в дурку. А первым ко мне пришли из ОБЭПа. И не за то, что я вижу, а за то, что я с тобой в «Пятёрочке» карамель покупала.
— Это потому что ты наконец-то чем-то занялась, — сказал я. — Своим.
Она толкнула меня плечом. Сильно, так, что я чуть не улетел с лавки.
— Такси вызывать? — спросила она, не глядя на меня. — Мама, кстати, сказала, что испечёт пирог. С капустой.
Я поперхнулся.
— Только не говори это слово при Фине, — сказал я.
— Фина только на Сергунькин тембр реагирует.
— Я знаю. Но я всё равно боюсь.
Лера достала телефон, уже свой, который вдруг волшебным образом зарядился, и открыла приложение. Я посмотрел на часы. Дедушкины, с хронографом, они тикали спокойно и ровно, будто не было ни Пастуха, ни майора, ни двух тонн бусин в подвале.
— Вызывай, — сказал я.
Такси Лера вызвала к магазину, и я попросил водителя подождать десять минут. Он посмотрел на трамвайную остановку «Продукты 24 (По требованию)», которой ещё неделю назад тут не было, пожал плечами и включил шансон погромче. Правильный человек, такие долго живут.
Фина стояла посреди торгового зала со шваброй и в капе. Тётя Зина за кассой разгадывала сканворд и вид имела такой, будто её лично обидела фирма «Тёщин язык». Котя спал на коробке с «Дошираком», свесив хвост.
Я вырвал листок из блокнота и расписал Фине субботу по часам, с запасом. тринадцать ноль-ноль: протереть холодильник с молочкой, ровно двенадцать полок. Четырнадцать сорок: пересчитать жвачку на кассе и разложить по цвету упаковки. Пятнадцать: банки с огурцами, лицом к покупателю, этикетки строго по центру.
Набралось двадцать пунктов, последний я сформулировал так: «Ровно в 17:00 сесть на табуретку и посидеть пять минут, ничего не трогая». Над ним я думал дольше всего. Потом зачеркнул «пять» и написал «три». Пять для неё перебор, начнёт искать, где у табуретки пыль.
Фина прочитала список. Медленно, шевеля губами под капой. Дошла до конца, подняла на меня глаза, перехватила швабру и коротко, по-военному, отдала честь черенком.
— Вольно, — сказал я. — Тётя Зина, если что, она сама знает, что делать. Вы её только не отвлекайте.
— Да кому она нужна, отвлекаться на неё ещё, — буркнула тётя Зина, не отрываясь от сканворда. — Полы моет, и ладно. Мне бы такую невестку. Шесть букв, «состояние полного безразличия», вторая «п».
— Апатия, — сказал я.
— Вот, умный. Иди уже.
Лера ждала в машине. Когда я сел рядом, она смотрела в окно и крутила кольцо на большом пальце.
— Рюкзак взял? — спросила она.
— Взял. А что?
— Зубную щётку положи. Ты остаёшься с ночёвкой.
Я посмотрел на неё. Она на меня не смотрела.
— Лер, ну так… это неудобно. Я к людям первый раз еду, а сразу с вещами. Твой папа подумает, что я у вас прописаться собрался.
— Он так и подумает. Это нормально.
— Мне неудобно.
— Денис. — Она повернулась наконец. — Так надо.
Сказала она это спокойно, тем голосом, каким в метро говорила «не смотри на того мужика, он без лица». Я спорить перестал. Сбегал в подсобку, кинул в рюкзак щётку, футболку и зарядку. Котя проводил меня одним открытым глазом и снова уснул.
Минут через двадцать Лера попросила водителя заехать на заправку.
Я думал, она за кофе. Она вернулась с пакетом, который несла двумя руками, потому что ручки резали пальцы. Шесть бутылок воды по полтора литра. Нарезной батон в упаковке. Четыре банки консервированной ветчины, две банки шпрот, галеты «Армейские», упаковка творожных сырков. Лера запихнула пакет мне в ноги и села обратно с видом человека, который сделал всё по списку.
— Мы что, в поход? — спросил я. — Мама же пирог печёт.
— Мама-то печёт. А это на всякий случай.
— На какой случай? Обвал? Блокада? Лер, я тебя как логист спрашиваю: у нас есть… э-э-э… риск отсечения от снабжения?
— Есть, — сказала она. — Ешь сырок, если хочешь. Только не все.
Я сырок не взял. Вместо этого завёл в голове ведомость и аккуратно вписал первый пункт: «Еда с собой в дом, где пекут пирог».
Лера нервничала. Я её всякой видел: злой, испуганной, зарёванной сегодня утром. А вот такой не видел. Она поправляла волосы, хотя каре и так лежало идеально. Проверяла телефон, где ничего не происходило. Кольцо на большом пальце крутилось так, что я начал беспокоиться за сустав.
— Папа ждёт «мальчика», — сказала она в окно. — Ты понимаешь, что это значит? Он сейчас наверняка в гараже. Ружьё достаёт.
— У меня опыт общения с вооружёнными клиентами, — сказал я. — Пан Карел, например, с тростью-шпагой. Нормально пообщались.
— Шучу. Нету у него ружья. — Она помолчала. — Зато есть рубанок. Это хуже.
— Почему хуже?
— Ружьём он хотя бы не умеет пользоваться.
Водитель хмыкнул. Кажется, ему тоже было интересно.
За окном кончалась Москва. Сначала ушли многоэтажки, потом торговые центры, потом остались заборы. Длинные, профнастильные, крашеные и некрашеные, за ними сосны.
Мы свернули с трассы, асфальт сразу пошёл трещинами, под колёсами захрустела замёрзшая лужа. Вдоль улиц тянулись жёлтые газовые трубы, на столбах висели объявления про скважины и навоз. Снега почти не было, так, крупа на обочинах. Но земля стояла серая, твёрдая, и в машине, когда водитель приоткрыл окно, сразу запахло дымом и морозом. Минус пять, не меньше.
Обычный дачный посёлок. В детстве у бабушки похожий был, только там трубы не жёлтые, а ржавые.
— Здесь, — сказала Лера. — Останови, пожалуйста, мы дальше пешком.
До её дома, судя по навигатору, оставалось метров двести. Я не стал спрашивать. Взял пакет с водой (руки по ощущениям сразу вытянулись сантиметра на два), закинул рюкзак и пошёл за ней.
Улица была тихая. Совсем. Где-то далеко лаяла собака, но лениво, для порядка. Из трубы через дорогу шёл дым.
У соседнего забора стояла бабка в ватнике и обрывала со смородины сухие ягоды. В декабре. Я не знаю, зачем. Может, для компота, а может, просто руки занять. Увидела Леру, распрямилась, придерживая поясницу, и перекрестилась. Не напоказ, а так, как люди крестятся, проходя мимо церкви. Или мимо места, где кого-то сбило. По жесту не поймёшь.
— Лерочка. Приехала.
— Здравствуйте, баб Валь.
— Твои-то живы? Я их в магазине почитай год не видела. Марина раньше каждый день за хлебом бегала, а теперь чего, не ест хлеб?
— Живы, баб Валь. Всё хорошо. Мама сама печёт.
— Сама, — повторила баба Валя. — Ну, сама так сама.
Она посмотрела на меня. Потом на пакет у меня в руке, где сквозь полиэтилен просвечивали бутылки и банки. Кивнула. Медленно и одобрительно, так кивают внуку, который зимой надел шапку без напоминаний.
Лера пошла дальше. Я двинулся за ней, и тут баба Валя сказала мне в спину, тихо и очень обыденно:
— Ты, сынок, у них не ешь.
Я обернулся. Хотел переспросить, но бабка уже стояла ко мне спиной и дёргала смородиновую ветку, будто ничего не говорила. Ватник, платок, сутулая спина. Я постоял секунду, перехватил пакет поудобнее и догнал Леру.
В ведомость пошёл пункт второй.
Дом я увидел раньше, чем мы подошли к калитке. Он высовывался из-за забора вторым этажом: деревянный, двухэтажный, из толстого бруса, с резными наличниками. Наличники делали руками, это видно сразу. Узор не повторялся ни на одном окне. Где-то виноградная лоза, где-то птицы, на чердачном окошке солнце с лучами. Добротный дом. Такой строят один раз и на сто лет.
