Теневой Капитал (СИ), стр. 3

Долг есть долг. Даже Каруми бы с этим согласилась.

— Остынь, Шамхат, — сказала она. — Парень чуть не испортил мне рукав. Точнее, его прикормленная девка. Больше там смотреть не на что, поверь. Сопляк в синей жилетке с бейджиком «Стажёр». Каруми просто выбила наше добро. Двадцать семь минут, потому что он каждую строчку в табличке перечитывал по три раза. Я чуть не уснула. Лучше затянись и заткнись.

— Как грубо.

— Как есть.

Шамхат долго смотрела на неё. Потом на Каруми. Эрранти стояла с кубком и думала совсем не о Денисе. Её куда больше волновала ее правая туфля. Та самая, которая слетела с ноги вместе с самой ногой, когда Сергунька кромсал её пластиковой катаной. И которая так и осталась у этого зелёного урода в клубе. Говорит, он повесил её над баром. Как трофей. Небось ещё и пьёт из неё по праздникам…

Бедро под швом зудело всё сильнее. И от этого хотелось кого-нибудь убить, а не обсуждать чужие интрижки.

Шамхат медленно выдохнула.

— Ладно, — промурлыкала она, и плечи её снова расслабились. — Ладно. Не хотите, не рассказывайте. Мне и так всё понятно.

— Что тебе понятно? — Каруми чуть сузила глаза.

— Что Котёнок цел, и вы его не сломали. Остальное меня мало волнует. — Шамхат сделала глубокую затяжку, прикрыла глаза и снова подхватила иглу. Культист благодарно задрожал. — Пусть шипит. Котятам положено шипеть. Я сама к нему схожу, когда снимут осаду. Соскучилась по его испуганным глазкам.

Игла вошла в кожу. Нить вспыхнула багровым. Где-то далеко кто-то схватился за грудь…

Каруми поднялась и разгладила платье. Партия, судя по всему, кончилась вничью, а ничья против Шамхат считалась у Сестёр почти победой. Она направилась к выходу из залы, к лестнице, где можно было наконец снять туфли и разложить таблички по графе «Расходы военного времени».

Эрранти, допивая водку, хмыкнула в кубок.

— Да уж, испуганные, — буркнула она. — Он скорее тебе чек за воздух выпишет. Каруми вон до сих пор под впечатлением от его жабки.

Это было сказано просто так, как говорят про чужую дурацкую привычку. Шпилька для сестры, не больше.

И Каруми, уже у самой арки, не оборачиваясь, с какой-то несвойственной ей задумчивой полуулыбкой, ответила. Не Эрранти даже, а скорее себе, своим цифрам и балансу, который почему-то не сходился в голове уже полчаса:

— Да, удивительно упрямая у него жабка. Считать умеет лучше половины наших сборщиков податей…

Нить свистнула.

Золотая нить в пальцах Шамхат натянулась так резко, что разрезала культисту кожу рядом со швом. Парень сдавленно пискнул, как придавленная мышь, и замер. Дёрнуться он не посмел. По боку потекла новая струйка крови.

Шамхат поворачивала голову медленно, очень медленно, будто шея у неё была на шарнире.

Глаза у неё больше не были жёлтыми. Они налились ядовитым багрянцем, густым, как перезрелая вишня, и зрачки расширились во всю радужку, сожрав её целиком.

— Что ты сейчас сказала? — голос остался мягким, но мягкость эта была как у бархатной перчатки, сжимающей кастет. — Ты посмела разглядывать его жабку? С каких это пор ты разглядываешь душу смертных мальчишек, Каруми?

Глава 2

Как первый налоговый штраф, только страшнее

ОСОБНЯК, КОТОРЫЙ СТЕРЛИ ИЗ КАДАСТРА

В зале потеплело. Сразу, рывком. Воздух загустел, налился запахом иланг-иланга и переспелого инжира, таким плотным, что его можно было резать ножом. Духи Шамхат стали едкими, режущими, сладость перешла в горечь.

Раненый культист на ковре заморгал, и у него из носа потекла кровь, тоненькая красная дорожка по верхней губе.

Каруми застыла под аркой. Спина у неё выпрямилась, словно вдоль шеста. Браслеты молчали.

Эрранти застыла у бара с кубком на полпути ко рту. Медленно поставила его на стойку. Мысленно выругалась на четырёх языках, включая мёртвый шумерский, на котором ругаться было удобнее всего.

«Жабка, — подумала она. — Кто, ну кто тянул меня за язык. Я же даже не знаю, что эта „жабка“ такое. Каруми что-то бормотала в карете эдакое, я и ляпнула».

— Шамхат, — начала Каруми ровно, оборачиваясь. — Это просто фигура речи…

— Фигура речи, — повторила Шамхат и встала с пуфа. Босиком. Игла осталась висеть в воздухе. — У тебя рубин стучит, как у девочки на первом свидании. Ты двадцать семь минут сидела у его кассы. От тебя пахнет его рублями. А теперь ты знаешь, как зовут его жабку.

— Я не знаю, как её зовут и вообще я такого не…

— Значит, хочешь узнать?

Каруми медленно сунула руку в складки платья. Эрранти знала этот жест: там лежали весы. Маленькие, дорожные, с чашами из человеческих лопаток. Если Каруми их достанет, начнётся взвешивание. А взвешивание сестры против сестры кончилось в последний раз тем, что Месопотамия на полвека осталась без урожая.

Шамхат шагнула вперёд, и вместе с ней шагнул запах.

— Девочки, — сказала Эрранти, — давайте вы…

Раздался шорох, откуда-то сверху, с галереи. Тихий, сухой, будто кто-то провёл ладонью по шёлку. Или пересыпал песок из одной горсти в другую.

Все трое подняли головы.

По мраморной винтовой лестнице спускалась Килили. Медленно, ступенька за ступенькой, кутаясь в чёрный тренч до пят. Широкополая шляпа, похожая на ту, что носит Намтару, густая вуаль. Лица не видно, только тень. Шаги у неё были беззвучные, а шорох шёл откуда-то из-под тренча, будто там, под тканью, всё время что-то шевелилось.

Она остановилась на середине лестницы. Посмотрела на сестёр сверху вниз.

Голос пришёл с задержкой. Сначала шевельнулась вуаль, потом, через полсекунды, донеслись слова, шуршащие, рассыпчатые, как песок в часах:

— Прекратите базар, торговки. Она встала.

Тишина накрыла залу.

Эрранти почувствовала, как у неё внутри что-то сжалось. Не страх, нет, Эрранти не умела бояться. Но где-то глубоко, под рёбрами, её собственный реактор вдруг притих, как пёс, услышавший хозяйские шаги в прихожей.

Илтани… Старшая очнулась.

И дом это почувствовал раньше, чем сёстры успели переглянуться. Пол дрогнул. Не так, как от удара, а так, будто на крышу особняка тихо и плавно положили многотонную плиту. Гравитация скакнула вверх. Хрусталь в люстрах под мешковиной зазвенел, и подвески потянулись вниз, к полу, натягивая цепочки. Огонь в бронзовых жаровнях пригнулся, распластался по углям. Культист на ковре застонал и вжался в ворс. У Эрранти хрустнуло колено, а кубок на баре сам собой поехал к краю стойки и сорвался вниз, вдребезги.

Шамхат моргнула. Багрянец в её глазах начал медленно гаснуть, отступать, возвращая место жёлтому. Запах осел.

Каруми вынула пустую руку из складок платья.

— Старшая требует всех в покои немедленно, — бесстрастно прошуршала Килили и посторонилась на лестнице, пропуская.

Сёстры переглянулись.

Шамхат смотрела на Каруми долго, тяжело, с тем самым вопросом во взгляде, на который ответа она так и не получила. Он повис между ними, как натянутая струна, и Эрранти почти слышала, как она гудит от напряжения. Потом Шамхат подхватила с пола туфли и пошла к лестнице босиком, не оборачиваясь.

— Мы не закончили, — бросила она через плечо.

— Можно подумать, мы хоть раз заканчивали, — ответила Каруми и пошла следом. Браслеты зазвенели снова, но ритм так и не выровнялся.

Эрранти задержалась на секунду. Посмотрела на столик, на свёрток в белом венце инея, на лак, побелевший уже до самого края. Что-то в этом свёртке ей очень не нравилось. Но думать о нём сейчас было некогда. Она вздохнула, расправила плечи, привычно пригнулась перед аркой и всё равно задела притолоку макушкой. Тяжёлые шаги загудели по ступеням, отдаваясь в потолочных балках.

Недоштопанного культиста унесли слуги. Нить исчезла вместе с ним.

Зала опустела.

Жаровни чадили. Люстры тихонько поскрипывали, всё ещё натянутые давлением сверху. Килили стояла на нижней ступеньке и слушала, как удаляются шаги.