Теневой Капитал (СИ), стр. 38
И уснул посреди мысли.
Разбудил меня запах кофе. Человеческого, не из особого списка «Двигателя». Я сел, коробки заскрипели. Часы показывали семь пятьдесят.
Мне снилось что-то про отару, которая блеяла голосом тёти Зины. Прикольно.
На кухонном табурете у кассы сидела Лера, уже умытая, с собранными волосами, без всякой туши. Без туши она выглядела младше и как-то беззащитнее, будто сняла броню.
Фина мыла лоток. Тот самый, погнутый, хотя мыть его было бессмысленно. Капа была у неё во рту. Губа поджила, только тонкая розовая полоска осталась, и полупрозрачная кость поблёскивала за ней, когда Фина приоткрывала рот.
— Фина её не снимает, — сказала Лера, протягивая мне кружку. — Я пробовала попросить. Она её отмыла до блеска, показала мне и обратно надела. Как будто хотела сказать «я помню, что ты сказала, но это моё».
— Говорить пробовала?
— Пробовала. Ни звука. Даже «м-м» не выходит. Я её смешила, она смеётся, а звука нет. Это жутко, Денис. Как кино с выключенным звуком.
Фина обернулась и помахала мне тряпкой. Улыбнулась. Капа во рту блеснула, ровная, аккуратная, будто так и надо.
Терминал вёл себя примерно. Ни красного, ни янтарного, ни внезапных протоколов. Обычная зелёная заставка, «СМЕНА ЗАКРЫТА», выручка за ночь, даже штрафов не насчитал. Я посмотрел на него с подозрением. Он посмотрел на меня обычным зелёным курсором.
Лера крутила кольцо на большом пальце. Туда и обратно.
— Слушай, — сказала она. — Я ж тебе обещала. На выходных. Показать одну вещь.
— Ту, после которой я всё про тебя пойму?
— Ага. Её.
— Помню. Ты её так анонсировала, что я три ночи думал, что у тебя дома склеп.
— Почти. — Она не улыбнулась. — Я подумала… Может, сейчас? Выходные всё равно. Такси вызову. Ну, если ты хочешь. Если ты не…
Она не договорила. Я посмотрел на неё поверх кружки. Острых проблем вроде не было: долгов нет, рекламация закрыта, Пастух ушёл, Терминал молчит. Фина в капе, тётя Зина вот-вот придёт. Впервые за месяц я не мог придумать, почему нет.
— Давай, — сказал я. — Только я сначала в душ. А то от меня пахнет баранами.
— От тебя всегда немножко пахнет баранами, — сказала она и наконец улыбнулась.
Тётя Зина пришла в восемь ноль-ноль, минута в минуту, в бежевом плаще, с сумкой, из которой торчал свежий сканворд. Сумка тихонько, довольно урчала. Нулевик, видимо, позавтракал её утренним равнодушием в автобусе.
А тётя Зина потери не ощутила, потому что равнодушия её было целый океан, а то ли больше.
— Ох, — сказала она, увидев лоток. — Опять синяки бузили?
— Чуть-чуть, тёть Зин.
— Ну и ладно. — Она повесила плащ, надела жилетку, села за кассу и раскрыла сканворд. — Восемь букв, «древний бог скотоводов». На «П».
Мы с Лерой переглянулись.
— Не знаю, тёть Зин, — сказал я.
— И я не знаю. Ладно, потом.
Я ушёл в душ. Горячая вода с белым кафелем сделала из меня почти человека. Я стоял под струёй и думал, что надеть: Лера опять скажет, что моя худи «пахнет общагой», а новая куртка ещё пахла магазином, и это было почти хорошо.
Звякнул колокольчик на двери.
Через матовое стекло и стену я слышал, как кто-то вошёл. Мужские шаги, тяжёлые, в нормальных ботинках, не в кроссовках. Пауза. Потом голос, вежливый и скучный, тот самый голос, каким говорят люди, которым платят не за то, чтобы они были приятными.
— Доброе утро. Майор Самсонов, отдел экономической безопасности. Вы заведующая?
— Я продавщица, — сказала тётя Зина так, что даже сквозь стену было слышно, как ей это не интересно.
Я выключил воду. Стоял мокрый, голый, в облаке пара, и слушал, затаив дыхание.
— У нас заявление, — продолжал майор. — Гражданин Айрапетян, Ашот Павлович, торговый комплекс «Садовод». Сообщает, что молодой человек с девушкой интересовались крупной партией несертифицированного пластика без маркировки. Оплата наличными. Есть ещё сигнал от сети «Пятёрочка», где тот же молодой человек скупил весь ассортимент мятных драже и сильно нервничал на кассе. И свидетель видел, что «Газель» с грузом ушла в сторону трамвайного депо. А потом пропала.
— Пропала, — повторила тётя Зина. — Это бывает.
— Есть подозрение на организацию подпольного производства. Нам известно, что молодой человек работает здесь. Кротов, Денис Алексеевич.
Я замер, вода капала с подбородка. Пол в душевой был горячий, а мне стало холодно.
— Какой пластик? — спросила тётя Зина. — Я сканворд разгадываю. У вас, молодой человек, восемь букв, бог скотоводов, на «П»? Есть идеи?
Пауза.
— Не знаю, — сказал майор, и в голосе у него впервые прорезалось что-то живое. Растерянность.
— Вот и я не знаю. — Скрип ручки. — Денис ночью работает. Ночью я сплю. Я тридцать восемь лет в торговле, я ничего не видела, когда у нас на «Ждановской» всю колбасу вынесли, и сейчас ничего не вижу. Если надо, приходите вечером, он тут будет. Или повесточку оставьте. Я передам.
— Повесточку я оставлю, — сказал майор после паузы.
— Ну вот. Вот туда кладите, где «Мивина». Хорошего дня.
Шаги проследовали к двери. Прозвенел колокольчик.
Я вылетел из душевой в полотенце, мокрый, как утопленник. Лера стояла в коридоре с белым лицом, вжавшись в стену. Видимо, слышала всё через дверь подсобки. Фина держала в руке тряпку и смотрела на меня, вопросительно склонив голову.
Тётя Зина подняла глаза от сканворда, оглядела меня с головы до ног, полотенце и голые пятки, и сказала совершенно спокойно:
— Пастух, наверное. Восемь букв. Только «пастух» это шесть. Простудишься, Денис.
На прилавке, рядом с пачками «Мивины», лежала бумажка. Белая, с гербом, с печатью и подписью. Повестка. «Кротову Д. А. явиться для дачи объяснений…» Послезавтра, к десяти.
Я сидел на матрасе в подсобке, одетый, с мокрыми волосами, и пялился в повестку. Лера сидела напротив на табуретке. Фина на полу гладила Котю. Котя, уловив общий настрой, мурлыкал тихо и с похоронными интонациями.
— Две тонны, — сказал я. — Две тонны барахла без маркировки, без сертификатов, без накладных. Шестьсот тысяч налом. Ашоту Павловичу, видимо, обидно стало, что я не у него купил, а у соседа.
— Ты ему тогда сказал «нет, спасибо» таким голосом…
— Нормальным голосом!
— Ты сказал «нет, спасибо» и посмотрел так, как на пустой кассовый аппарат смотрят. Которого у него нет. Он понял.
Я потёр лицо.
— Оно в 0-бис. Его не найдут, туда даже Директор не смотрит. Но мне надо объяснить, куда делась «Газель» и зачем мне две тонны пластиковых бусин без дырок. «Товарищ майор, я в них вшиваю древние законы в топке, которую мне подарила советская оборонка». Звучит нормально, по-моему.
— Звучит как лет пять в Кащенко.
— Вот и я так думаю.
Я начал перебирать в голове, как перебираю коробки на складе. Крышки капроновые, пустые, без резьбы: на что похожи? На заглушки. Для мебели, для ножек стульев, чтоб паркет не царапали. Бусины без дырок: на что похожи? Фурнитура, декоративные шляпки для обивки, такие на диванах бывают, кожаные «честерфилды». Зажигалки… Ладно, без зажигалок. Карамель без фантиков: подарки клиентам. В нормальных салонах на ресепшене всегда стоит ваза с карамелью.
Мебель.
Я поднял глаза. Лера смотрела на меня. И я понял по её лицу, что она поняла раньше, чем я рот открыл.
— Нет, — сказала она.
— Я же ничего не сказал.
— Ты подумал. У тебя лоб так морщится, когда ты думаешь про чужие деньги.
— Лер…
— Нет, Денис. — Она встала. Табуретка качнулась. — Ты не понимаешь. Это мой папа. Я его не впутываю, ясно? Я его ни во что не впутываю, никогда. Я четырнадцать лет делаю вид, что я нормальная. Четырнадцать лет, Денис. Я с шести лет учусь молчать. Ты знаешь, что такое, когда тебе восемь, и мама с папой сидят на кухне, и думают, что ты спишь, а ты слышишь, как мама говорит «может, её положить в стационар, на обследование, ненадолго»?
