Теневой Капитал (СИ), стр. 37
При контакте с носителем скверны предмет формирует режущую кромку (временные зубы). Твёрдость кромки пропорциональна весу обязательства.
Юридическая и магическая сила документа перемалывается до нулевого остатка.
Энергия переработанной скверны поступает во внутренний контур Носителя в качестве топлива. Октановое число зависит от злобы составителя.
[ОГРАНИЧЕНИЯ: ]
а) Устные проклятия, обещания и угрозы без материального носителя не принимаются. Запишите их.
б) Обязательства персонала перед Точкой утилизации НЕ ПОДЛЕЖАТ. Попытка скормить Носителю трудовой договор, накладную или иной документ Точки квалифицируется как хищение с отягчающими.
в) При ношении предмета Носитель не издаёт голосовых звуков. Козёл уходит в пустыню молча [1].
г) Превышение вместимости контура ведёт к перегреву. Норма суточного потребления не установлена (недостаточно данных).
[РАЗДЕЛ 7 «ОТПУЩЕНИЕ»: недоступен на текущем уровне Точки.]
— Бумагу она и так ест, — сказал я наконец. — Я видел, как она в позапрошлую смену съела чек, потому что он лежал криво.
— Она его не съела, а сложила в кубик.
— А потом съела.
— Потому что ты сказал «убери».
— Ну-у-у-у-у…
Мы оба посмотрели на Фину. Фина стояла между нами, прижимая к губе бинт, и тоже читала. Губы у неё под бинтом шевелились. Она читала медленно, по слогам, как первоклашка, и на пункте «в» вдруг остановилась, моргнула и посмотрела на меня.
— Это про тебя, — сказал я. — Пока капа во рту, ты говорить не будешь.
Она кивнула. Очень серьёзно, без всякого огорчения, как будто я ей сообщил, что в субботу автобус не ходит. Потом протянула руку к сканеру, где на резиновом коврике лежала капа, и посмотрела на меня ещё раз. Вопросительно.
— Подожди, — сказала Лера. — Сначала я.
Она сняла с шеи кулон. Обсидиан ещё был мокрый от растаявшего инея. Лера подержала его над капой, сантиметрах в десяти, не касаясь. Я ждал, что он снова покроется коркой, как полчаса назад, когда за дверью стояла отара. Камень не обмёрз. В глубине, под чёрным стеклом, будто зажгли спичку. Лера ойкнула, совсем не по-королевски, и перехватила цепочку другой рукой, подальше от камня.
— Горячий, — сказала она и подула на пальцы. — Денис, он горячий.
— Угу… Правило, значит.
— Да. — Она смотрела на камень, а не на меня. — Пастух завернул в него Правило, когда проткнул ножницами.
— Звучит как реклама шаурмы.
— Ну почти. Только Правило это, кажется, голодное, судя по описанию. Фина будет его кормить, и оно будет кормить её.
Я взял капу двойной перчаткой. Она была тёплая, лёгкая, цвета старой кости, с этой чёрной чертой от лезвия поперёк. Медные бусинки по поверхности уже не блестели, впитались, стали частью рисунка, как веснушки.
— Значит, так, — сказал я. — Каруми, допустим, опять припрётся со своей табличкой. И начнет нудить: пункт сорок семь мелким шрифтом, процент годовых, почка с задницей в залог или типа того. А мы ей вместо подписи — кусь плюс хрусь. И нет таблички.
— И нет Магазина, — сухо сказала Лера.
— Табличку же Фина съест. Претензий нет, потому что нет документа. Ты сама так сказала, «отсутствие предмета спора». Это вообще лучшее, что я слышал за всю свою юридическую карьеру.
— У тебя нет юридической карьеры. А Магазина не будет, потому что Эрранти разнесёт нам витрину и не только.
— Так это ж уже не юриспруденция…
— Вот именно. Хороший юрист знает, где заканчиваются бумажки, а где начинаются уличные разборки.
Лера хотела ещё что-то добавить, а потом махнула рукой и улыбнулась. Устало, уголком рта, но по-настоящему. Под глазами у неё размазалась тушь, и с этими чёрными потёками она стала похожа на панду, которая неделю не спала.
Я решил ей об этом не говорить. Мне ещё жить хотелось.
— Профессор с его мелом, — сказала она. — Если он нарисует на нашей стене что-нибудь про неминуемое списание…
— Фина откусит кирпич.
— Кирпич?
— Тут написано «кирпич». Пункт первый, в скобках. Я же не придумываю.
— Ты придумываешь, как на этом заработать. Я по лицу вижу.
Я не стал спорить. Я действительно уже прикидывал. Сколько стоит в Изнанке закрыть чужой долг? Сколько бы отдала тётя Люба, если б ей кто-то сжевал её штраф от ГУП за неоплаченный рейс? А Пуговка с медведем, у которой наверняка где-то лежит договор с кем-нибудь пострашнее? Цифры прыгали в голове, весёлые, круглые.
А потом я посмотрел на Фину. Она стояла и ждала, глядя на капу у меня в руке. Она не спрашивала, можно ли. Она ждала, когда я разрешу.
— Норма потребления не установлена, — тихо сказала Лера, будто прочитала мои мысли. — Это значит, что никто не знает, сколько капа поглотит, прежде чем лопнет. Так что с этим надо поэкономнее.
— Я понял.
— И «отпущение» закрыто. Знаешь, что делали с козлом отпущения, когда он всё на себя собирал?
— В пустыню отправляли.
— А в пустыне его, как правило, сталкивали со скалы. Чтоб наверняка не вернулся.
— Древние раввины шарили за технику безопасности, — оценил я.
Я положил капу Фине на ладонь. Она сжала пальцы, бережно, и спрятала руку за спину, как ребёнок прячет конфету, которую отберут.
— Без моего разрешения не жевать, — сказал я. — Вообще ничего. Даже чеки. Договорились?
Фина кивнула. Потом подумала и показала на бинт у себя на губе, потом на капу. Мол, надевать сейчас?
— Нет. Сейчас губа заживёт. Плюс капу помыть сначала надо, с мылом. И ты мне ещё поддон разгружать будешь.
Остаток смены прошёл тихо, и от этой тишины у меня чесались лопатки. Я отмыл жир с прилавка. Лера отмыла его с Коти, причём Котя орал так, будто его не мыли, а раскулачивали. Толик требовал за моральный ущерб пива и получил полбанки «Жигулей» прямо через дырку в крышке, после чего тут же уснул, пуская пузыри.
Я написал в служебную консоль заявку на ремонт лотка. Пастух вроде как компенсировал через модификацию капы, но мало ли, вдруг прокатит?
Терминал подумал и выдал:
«ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЗА СЧЁТ СУДЕБНЫХ ИЗДЕРЖЕК ИСТЦА. СРОК: 3 СУТОК».
Я перечитал два раза. Впервые за всё время работы мне что-то починили бесплатно. Это пугало сильнее, чем ножницы.
В шесть ноль-ноль лязгнул подъёмник. Пол задрожал, из шахты дунуло тиной и мокрым картоном, и наверх выполз поддон. Обычный, человеческий: хлеб, молочка, «Балтика», три блока «Винстона», ящик гематогена (Пуговка у нас теперь постоянный клиент). Мы с Финой разгружали молча. Она носила коробки по четыре, я по одной, и в какой-то момент я поймал себя на том, что тоже начал раскладывать их ровными рядами, как она. Заразно.
После разгрузки у меня в глазах стоял песок. Лера сидела на табурете у кассы, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Не спала, а просто выключилась.
— Идите в подсобку, — сказал я. — Обе. Матрас ваш.
— А ты? — Лера подняла голову.
— А я на коробках, в хламовнике. Поностальгирую.
— Они же скрипят, как баян.
— Вот я и посплю под музыку.
Она хотела возразить, я видел. Что-то про «мне неудобно» или «я и тут посижу». А потом посмотрела на Фину, которая стояла у двери подсобки с Котей на руках и ждала, и не стала. Только сказала, проходя мимо:
— Ты сегодня был очень… — и запнулась.
— Наглым?
— Я хотела сказать «хорошим». Но наглым тоже был.
Дверь за ними закрылась. Я слышал, как лязгнули три засова, один за другим. Это Фина, Лера так быстро не умеет.
Коробки действительно скрипели, как баян. Я лёг на них в хламовнике, между ржавыми стеллажами и душевой кабиной, накрылся курткой и уставился в потолок, где по сырой штукатурке ползла трещина. Подумал про Влада. Про билет до Владивостока, про то, что Пастух назвал Фину «яркой». А ярка это молодая овца, которая ещё не ягнилась, я это знал от деда. Подумал, что, может, не стоило вообще всё это знать.
