Теневой Капитал (СИ), стр. 36

Удар ножниц. Кровь Фины. Кипяток из кофемашины. Я стоял и смотрел на эту штуку, и где-то в пояснице, там, где у меня всегда зудит, когда рядом что-то из Изнанки, тихо и настойчиво зачесалось.

— Не трогай, — сказала Лера. Она уже стояла рядом, когда только успела подняться. — Ничего не трогай, Денис, пока мы не поймём.

— Я и не трогаю.

— У тебя рука уже тянется.

— Это рефлекс. Я кассир, у меня всё, что лежит в лотке, автоматически надо забрать.

Я убрал руку. Потом обернулся.

Фина сидела на полу, прислонившись спиной к «Чёрному Двигателю», и держалась за лицо. Нижняя губа у неё была разорвана. Видимо, когда я дёргал бокорезами, капа прихватила её вместе с собой. Кровь текла по подбородку, капала на мою серую толстовку, которая теперь годилась только на тряпки. Сквозь ткань больше не просвечивали линии. Спина была просто спиной.

Я сходил в хламовник за аптечкой. По дороге поскользнулся на жире, чуть не убился, едва не закончив свою историю на этом позорном моменте. Выругался так, что Толик с уважением присвистнул. Аптечка была старая, ещё от прошлых хозяев, с выцветшим красным крестом, и в ней лежали бинт, перекись и почему-то пачка анальгина 1997 года. Перекись ещё шипела, значит, живая.

Я сел рядом с Финой на пол.

— Давай сюда губу. Будет щипать.

Она посмотрела на меня. Глаза у неё были красные, заплаканные, но совершенно нормальные. Голубые. Её. Она послушно подставила лицо.

Я промокнул губу перекисью, она зашипела и пошла пеной. Фина даже не поморщилась, она вообще боли толком не чувствует, Штерн говорил. Но она смотрела на меня так внимательно, будто запоминала каждое движение. Как я отрываю бинт, как складываю его в несколько раз, как прижимаю к губе.

— Подержи сама, — сказал я. — Вот так, пальцем. Пока не перестанет.

Она прижала. Я посмотрел на свою руку, ту самую, которой держал рожок. Ладонь вздулась пузырями от ожога. Рукав промок и прилип к коже. На пальце болтался лоскут.

— Нам всем нужен душ, — сказал я. — И кофе. Только кофе теперь варить нечем, потому что я у машины рожок оторвал.

— Рожок цел, — сказала Лера. Она подняла его с пола, повертела в руках. На латуни горели тонкие оранжевые царапины, но сам он был целым, гладким, тяжёлым. — Ты его Фине в зубы засунул, а ему хоть бы что.

— Сорок тысяч, — сказал я со значением. — Сорок тысяч рублей, Лер. Вот на что идут деньги трудящихся.

— Ты сейчас серьёзно думаешь про деньги?

— Я всегда думаю про деньги. Бумажки успокаивают.

Лера хотела что-то ответить, но не успела. Фина протянула ей руку. Медленно, неуверенно, будто не знала, можно ли. Взяла Леру за руку, за пальцы, за те самые пальцы, которые полминуты назад прижимали ледяной обсидиан к её горлу. И сжала. Очень осторожно, бережно, как будто держала в руке яйцо. Это у Фины, которая двумя пальцами вырывает амбарные замки.

Лера замерла.

Я видел, как у неё дрогнули губы. Как она хотела что-то сказать, и не нашла что, и просто постояла секунду, позволив Фине держать её руку. Потом аккуратно высвободила пальцы, кивнула, будто подписала накладную, и сунула обе руки в карманы кожанки. Слишком быстро. Я всё равно успел увидеть, как они трясутся.

— Это ничего, — сказала она в пустоту. — Это нормально, просто холодно.

— Тут сейчас после Пастуха плюс двадцать пять, — сказал я. — А то и выше.

— Значит, у меня личный климат.

Она отвернулась к окну. Я видел её отражение в стекле, бледное, с размазанной тушью. И видел, как она достала из кармана блокнот, свой чёрный, с серебряным замочком, и не стала его открывать, а просто держала в руке. Смотрела на него. Как будто в первый раз видела. Как будто до неё только сейчас дошло, что эта маленькая книжечка с детскими записями про тени в коридоре только что выиграла спор у существа, которому, может, десять тысяч лет.

Я не стал ничего говорить. Есть вещи, которые лучше не говорить вслух. Иначе они перестают быть правдой.

— Денчик, — позвал с полки Толик, очень тихо для себя. — Слышь. А девки-то как? Нормально? А то у меня опять обзора нет.

— Нормально, Толь.

— Ну и слава богу. — Он помолчал. — А Ахмат, гад, получит у меня. Я его найду. Вот только тело своё найду, и сразу к нему.

— Обязательно.

Котя вернулся к прилавку. Шерсть на нём ещё стояла дыбом, на боку блестела капля жира, и он брезгливо тряс лапой. Запрыгнул на прилавок, подошёл к краю, посмотрел вниз на лоток. Посмотрел долго, внимательно, с тем выражением, с каким смотрит на новую марку корма. Потом сел и начал умываться.

Что ж, Зам одобрил.

Я встал, вытер руки о жилетку. Взял из ящика под прилавком резиновые перчатки, которыми Фина обычно чистит холодильник. Натянул. Подумал и натянул вторые сверху.

— Ты что задумал? — Лера повернулась от окна.

— Сканировать буду. Терминал написал «модернизация предмета». Мне надо знать, что за предмет, прежде чем нести его домой. Или в топку.

— А если оно тебя укусит?

— Тогда накатаю служебку.

Я выковырял капу из вмятины в лотке. Она отошла с трудом, будто прикипела к стали, и на ощупь, даже сквозь две пары резины, была тёплой. Не горячей, а тёплой, как свежая булка, которую только что вынули из пакета. Лёгкой. Гораздо легче, чем должна быть.

Я поднёс её к сканеру. Старому, проводному, тому самому, которым пробиваю молочку и «Доширак». Красный луч скользнул по поверхности, по тёмной чёрточке от лезвия, по медным бусинкам.

Сканер пискнул. Совершенно обычно, буднично, как на пачке пельменей.

Терминал задумался. Зелёный экран мигнул, по нему пробежала рябь, будто старый монитор переваривал что-то слишком жирное. Потом посреди экрана, крупно, по центру, загорелась строчка. Не системная, не служебная. Шрифт был другой, ровный, торжественный, с засечками, как на табличке в музее.

«ПРИНЦИП КОЗЛА ОТПУЩЕНИЯ»

Мы с Лерой переглянулись.

— Козла, — медленно повторила она. — Не овцы.

— Ну, козёл тоже скот. Наверное, это у них типа как повышение.

— Денис.

— Что?

— Это не смешно.

— Мне немножко смешно.

Под заголовком, мелко, плотно, как текст в кредитном договоре, который никто никогда не читает, бежали строчки. Много строчек. Сноски, звёздочки, пункты и подпункты.

Я наклонился к экрану. Лера тоже, через моё плечо, и от неё пахло полынью, серой и немножко Фининой кровью. Фина подошла сзади, всё ещё прижимая палец к губе, и встала между нами, вытянув шею.

Мы начали читать.

Глава 12

Принцип Козла Отпущения

Шрифт был мелкий, а зелёный экран старый, выпуклый, с подгоревшим пятном в левом нижнем углу. И буквы на нём слегка расплывались, как в очках с чужими диоптриями. Я протёр глаза рукавом, забыв, что он мокрый от кипятка и Фининой крови. Стало хуже. Лера молча отодвинула меня плечом и наклонилась к монитору.

[ПРЕДМЕТ: «ПРИНЦИП КОЗЛА ОТПУЩЕНИЯ»]

[ИДЕНТИФИКАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА]

[КЛАСС: Правило-носитель с органической привязкой]

[ИСХОДНИК: Акустическая узда (аннулирована). Модифицирована: режущий акт Истца, кровь Носителя, термическое воздействие узла «Чёрный Двигатель»]

[ПРИВЯЗКА: Инвентарь № 0002. Передача третьим лицам невозможна]

[ОПИСАНИЕ: ]

Истец заклеймил Носителя как «нечистое, несущее заразу». Клеймо не снято, а переведено в рабочий режим. Ротовая полость Носителя при ношении предмета классифицируется как пункт утилизации скверны.

[МЕХАНИКА: ]

Носитель способен откусить, разжевать и проглотить любое обязательство, проклятие, взыскание, штраф или долговое требование, имеющее МАТЕРИАЛЬНЫЙ НОСИТЕЛЬ (бумага, глина, мел, кирпич, металл, кожа и пр.).