Теневой Капитал (СИ), стр. 35
Капа была уже не капой. Это был кусок горячего воска, вплавленного в дёсны, расплывшийся жёлтой лепёшкой. Бокорезы вцепились в край, в самый толстый наплыв над клыком. Я почувствовал, как они проходят сквозь мягкое, находят твёрдый каркас внутри, полимерную основу, которую не расплавило.
Сжал. Дёрнул.
Звук был влажный и отвратительный. Как будто кто-то вырвал резиновый сапог из болота. Как будто отклеили пластырь, который держался полгода. Чвак. Капа выскочила изо рта Фины целиком, вытянув за собой нити воска, розовые от крови, сверкнула в янтарном свете и шлёпнулась в стальной лоток ночного окошка. Прямо под ножницы.
Фина осела.
Её не повело, не опрокинуло, она именно осела, сразу, на колени, как марионетка, которой перерезали все нитки одним махом. Шов на жилетке наконец лопнул, и синяя ткань с треском осталась висеть на лезвии, а Фина больше не двигалась к двери. Лера не удержала её, полетела вместе с ней, и обе оказались на полу, у самого стального уголка.
Рожок у меня в руке задрожал. Челюсть Фины его отпустила.
Она открыла рот сама. Широко, во всю ширь, и втянула воздух. Хрипло, со свистом, с таким звуком, который бывает, когда человек вынырнул после того, как пролежал на дне бассейна полторы минуты на спор. Ещё раз. И ещё. Она схватилась обеими руками за горло, и сквозь её пальцы я видел, как дёргается горло. Потом она закашлялась, мокро, долго, сплёвывая на линолеум розовую слюну и воск.
[КОМАНДА ИСТЦА «МОЛЧИ И ИДИ»: ОПРОВЕРГНУТА. ОБЪЕКТ ИЗДАЁТ ЗВУКИ. ОБЪЕКТ НЕ ИДЁТ.]
— Кашель считается, — тупо сказал я. — Лер, кашель считается за опровержение.
— Я вижу.
Муть уходила из глаз Фины. Не сразу, медленно, как туман с лобового стекла, когда включаешь печку. Зрачки дрогнули, поплыли и стали круглыми. Нормальными. Голубые глаза моргнули раз, другой, нашли меня, потом Леру, потом, почему-то, Котю, который сидел у лотка и всё так же не мигая смотрел в щель.
И ботало ударило в третий раз.
БОМ-М.
Только теперь это был не звон, а скорее удар по пустой кастрюле. Звук ударился о рольставни, отскочил и ушёл в никуда. У меня не заныли зубы, не хрустнула надкостница. Он бил в пустоту. Ему было не во что отозваться.
Терминал над прилавком мигнул, и янтарь сменился зелёным. Тем самым родным, привычным, болотно-зелёным цветом, каким он светится каждую ночь, когда я пробиваю тёте Любе её «Беломор». Я никогда в жизни не любил этот цвет так сильно.
[АКУСТИЧЕСКАЯ УЗДА НЕ ОБНАРУЖЕНА.]
[ИНВЕНТАРЬ № 0002 ОЧИЩЕН ОТ ЧУЖОГО КЛЕЙМА.]
[ПРЕТЕНЗИЯ ИСТЦА АННУЛИРОВАНА В СВЯЗИ С ОТСУТСТВИЕМ ПРЕДМЕТА СПОРА.]
— «Отсутствием предмета спора», — прочитала Лера с пола. Она лежала на спине, Фина у неё на коленях, и голос у неё был странный, как будто она одновременно хотела засмеяться и заплакать. — Денис, мы выиграли иск на основании того, что спорить не о чем.
— Классика. Наш юрист в деканате так всё время делает.
— Точно.
Снаружи стало очень тихо.
Тишина была неправильная, натянутая, как перед грозой. Я вдруг понял, что всё это время, пока мы возились, Пастух был уверен. По-хозяйски уверен, как бывает уверен человек, который заходит в собственный хлев. И теперь до него доходило. Медленно, с древней, неповоротливой тяжестью, как доходит до быка, что красная тряпка оказалась пустой. Его обвели. По его же законам, по правилам Магазина, по пунктам протокола, напечатанного на красной ленточке. Бумажкой.
Ножницы в лотке дёрнулись назад.
Резко, судорожно, как отдёргивают руку от раскалённой плиты. Кусок синей жилетки слетел с лезвия и упал на линолеум. Но в лотке лежала капа, жёлтая, мокрая, раскрытая, как створка ракушки. И на обратном ходу лезвие наткнулось на неё.
А потом то, что держало ножницы, ударило.
Я не видел замаха. Просто лезвие вдруг впечаталось в капу с такой силой, что лоток ночного окошка вогнуло внутрь. Сталь, четыре миллиметра, которую я каждую неделю протирал от следов чужих пальцев, прогнулась дугой, как лист фольги. Капу прижало к металлу, расплющило, и она аж застонала.
Сквозь щели вокруг лотка брызнул жир. Раскалённый, жёлтый, шипящий, он лился на прилавок, на пол, на Котю, и Зам с оскорблённым воем отлетел к стеллажу с лапшой. Запахло серой. Тяжёлой, вулканической, такой, что заслезились глаза. Следом пошёл запах горелого мяса, густой, вонючий, как от шашлычной, где мангальщик ушёл покурить и забыл про шампуры.
— Ты чё творишь, отморозок! — завопил Толик с полки. — Ты кому лоток сломал⁈ Это ж Денчика лоток! Денчик, он нам имущество портит!
— Вижу, Толь, — сказал я.
Я вдруг понял, что мне хочется смеяться. Не потому что смешно, а потому что всё кончилось, и организму надо было куда-то деть то, что в нём накопилось.
Я стоял на коленях посреди зала, с латунным рожком в руке, с ошпаренным рукавом, с кровью в глазах и на лице, и слушал, как чудовище за дверью ломает мой лоток, потому что больше ему сломать нечего.
Ножницы втянулись в щель. Медленно, с лязгом, царапая по краю металла, и пропали в жёлтой мути.
Тогда снаружи вздохнули. Протяжный, вибрирующий, низкий вздох, он прошёл сквозь стены, сквозь пол, сквозь мои колени.
В нём была такая древняя, такая безнадёжная досада, что мне, честное слово, на секунду стало его жаль. Как жалко бывает мужика, у которого из-под носа в последнюю секунду увели скидку на «Чёрную пятницу».
Балки под потолком скрипнули и выпрямились. Штукатурка перестала сыпаться. Тяжесть, лежавшая на крыше, сползла куда-то на сторону и пропала.
А потом застучали копыта, тысячи ног, мерно, в одном ритме, по мокрому асфальту. Чавк, цок, чавк, цок. Удаляясь. Туда, вглубь, в туман, туда, откуда они пришли. Ботало звякнуло ещё раз, уже далеко, глухо, на этот раз без всякой силы. Потом ещё, совсем на пределе слуха.
Потом стало тихо.
Где-то за рольставнями, очень далеко, звякнул трамвай. И бутылки в холодильнике тоненько ответили ему, все разом.
Жёлтое сало на стекле ночного окошка поплыло вниз, оплыло каплями и стекло на подоконник, как воск со свечи. За армированным стеклом снова клубился наш туман. Холодный, серый, мокрый, пахнущий асфальтом и гаражами.
Я никогда в жизни не был так рад видеть его.
— Ушёл, — сказала Лера. Она так и сидела на полу, обнимая Фину. — Денис, он правда ушёл?
— Похоже на то.
— Ты уверен?
— Я вообще ни в чём не уверен. — Я поднялся, колени хрустнули. — Но если он не ушёл, то я завтра увольняюсь.
— Ты не уволишься.
— Не уволюсь, — согласился я. — Тут слишком хорошая зарплата. На разгрузке вагонов за МКАДом мужикам тяжелее приходится, а платят копейки. А тут хотя бы кофе есть.
Терминал снова пискнул. Я подошёл к прилавку, придерживаясь за край, потому что ноги меня не очень слушались.
[ИСТЕЦ НАРУШИЛ ПРОТОКОЛ ПОСЛЕ ВЫНЕСЕНИЯ РЕШЕНИЯ.]
[ЗАФИКСИРОВАН УЩЕРБ ИМУЩЕСТВУ ТОЧКИ: ЛОТОК НОЧНОГО ОКНА (ДЕФОРМАЦИЯ).]
[СУДЕБНЫЕ ИЗДЕРЖКИ СПИСАНЫ С ИСТЦА.]
[ФОРМА КОМПЕНСАЦИИ: МОДЕРНИЗАЦИЯ ПРЕДМЕТА.]
— Какого предмета? — спросил я экран. — Лоток мне чинить кто будет? Он мне его модернизировал, что ли? С каких пор вмятина стала модернизацией?
Экран не ответил. Он просто мигал последней строчкой, как мигает лампочка на чайнике, который вскипел и ждёт, пока его снимут.
Я посмотрел на лоток.
Капа лежала там, вдавленная в погнутую сталь. Плоская, как засушенный в книжке цветок. Только она больше не была жёлтой. Воск с неё стёк, а то, что осталось, потемнело и стало цвета старой кости, с тонкими рыжеватыми прожилками, как на мраморе. По краю, там, где её ударило лезвие, тянулся след. Длинный, ровный разрез, который не прорезал её насквозь, а будто впекся в материал, оставив тонкую чёрную линию. На ней запеклась кровь Фины, тёмно-бурая. А сверху, по всей поверхности, мелко, как изморозь, проступили бусинки. Медно-коричневые, тёплые на вид, будто на неё брызнуло из «Чёрного Двигателя», когда я вырвал рожок.
