Теневой Капитал (СИ), стр. 34
Вокруг Фины разлилась чудовищная, плотная, мгновенная пустота. У меня с треском заложило уши, как при разгерметизации самолёта. Давление в зале рухнуло так резко, что кровь из разбитой десны Фины каплями втянулась обратно ей в рот. Воздух вокруг неё пошёл мелкой маслянистой рябью. Чёрные шишки на висках побелели от натуги, вздулись, и из её рёбер выплеснулась неслышимая волна абсолютного вакуума.
Нечто, запечатанное внутри Фины… сожрало все звуки вокруг?
Наверху, прямо над нашими головами, многопудовый язык ботала с размаху врезался в медный край колокола — я почувствовал это пятками, по перекрытиям прошла дрожь, с балок сыпануло известкой. Но металл не запел. Он издал лишь глухой, пустой, мертвенный «чпок», словно колокол набили сырой ватой и залили бетоном. Вся акустическая мощь Пастуха, весь его выверенный веками погребальный звон захлебнулся, растворившись в Финином нутре без единого эха.
В зале на секунду повисла мёртвая тишина. Холодильники не гудели. Моё сердце не стучало. Даже чавканье копыт в тумане заглохло, будто стадо провалилось в вату.
Терминал вздрогнул. Строчные буквы на янтарном стекле дёрнулись, поплыли рябью и выдали сухую, злую ошибку:
[АКУСТИЧЕСКИЙ СИГНАЛ: 0 dB. ФИКСАЦИЯ СОРВАНА.]
[ТРЕТИЙ УДАР НЕ ЗАСЧИТАН. НАРУШЕНИЕ РИТМА.]
За рольставнями захрипело. Медный колокол над крышей со скрежетом пополз назад по дуге — тяжело, рывком, натягивая цепи. Кто-то взводил его заново. Вручную.
Но физику Изнанки не обманешь: чтобы раскачать такую махину на повторный удар, требовалось время.
Звуки вернулись назад. Терминал над прилавком пискнул так, будто его пнули. Янтарь на экране сгустился, и сбоку, под таймером «молчи», выскочил второй счётчик, крупный, белый, с рамочкой.
[ДО ТРЕТЬЕГО УДАРА: 15 СЕК.]
Пятнадцать секунд. Я в детстве за пятнадцать секунд пробегал от подъезда до «Магнита», если мама кричала с балкона, что дома кончился хлеб. Пятнадцать секунд хватает на то, чтобы досчитать сдачу с пятитысячной купюры, если покупатель не тупит. Никогда в жизни они не казались мне такими короткими.
Ножницы в лотке шевельнулись.
Они не щёлкнули на этот раз. Они вытянулись. Медленно, плавно, лезвия в засохшей чёрной корке выползли из щели дальше, чем позволяла бы любая рука, будто то, что их держало, просто удлинилось. Кончик одного лезвия, загнутый, как коготь, подцепил край синей фирменной жилетки Фины. Тот самый край, где у неё бейджик, на котором я сам маркером писал «ШВАБРА. Стажёр», и маркер ещё тогда кончился на последней букве, и «р» получилась бледная.
Ткань натянулась. Фину дёрнуло к двери.
Не сильно. Как дёргают за поводок собаку, которая засмотрелась на голубя. Но она подалась, и вместе с ней подался я, потому что всё ещё висел у неё на плечах, а до стального уголка порога оставалось теперь метр десять. Может, меньше. Я перестал мерить.
— Не трогай ножницы, — тут же сказала Лера, хотя я и не собирался. — Денис, слышишь? Пункт четыре. Даже не смотри на них агрессивно.
— Я на них смотрю с любовью и уважением! — рявкнул я. — Тринадцать секунд, Лер!
— Я считаю!
— Э, мужик! — заорал с полки Толик, и банка заплясала по дереву, расплёскивая рассол. — Ахмат! Ты чё, перебрал? Ты совсем там на своём совхозе одичал? Я ж тебя знаю, ты в девяносто восьмом у Ашота ведро шашлыка спёр! Я всё про тебя помню, слышь!
Котя, распушённый, как ёршик для бутылок, спрыгнул с прилавка, шлёпнулся на пол рядом с лотком и уставился в щель. Смотрел, не мигая, тем взглядом, которым смотрит на Толика по ночам. Ножницы на секунду замерли, как будто это их немного смутило.
Нам и секунды хватило.
Лера снова прижала кулон Фине к шее. В то же место, под ухо, где под ледяной кожей шёл её медленный подземный пульс. Иней уже почти растаял, обсидиан мокро блестел, но от него всё равно тянуло таким холодом, что я почувствовал его щекой, хотя стоял в двадцати сантиметрах.
Фина вздрогнула. Всем телом, от пяток до макушки, как от удара током.
И глаза у неё распахнулись. Не мутные бараньи щели, а её глаза, голубые, круглые, на одно мгновение абсолютно человеческие. В них был такой ужас, чистый, детский, первородный, что у меня перехватило горло. Так смотрит человек, который проснулся под водой. Диафрагма под моими руками судорожно сжалась, рёбра рванулись наружу, она попыталась вдохнуть.
Зубы приоткрылись. На полсантиметра, не больше. Между ними тёмная щель и смятая в лепёшку батина ручка, которая тут же вывалилась мне на кроссовок.
Пальцы совать было бессмысленно, это я уже понял. Нужно было что-то, что не сломается. Что-то тяжёлое, клиновидное, такое, что не жалко, хотя жалко было всё. Глаза сами метнулись по залу, привычно, как по полкам на инвентаризации. Стеллаж с лапшой: пластик. Прилавок: ДСП. Швабра: дерево, сломается, Фина швабру точно перекусит играючи.
«Чёрный Двигатель» стоял прямо у входа, в двух шагах. Чёрный, клёпаный, с органными трубами, сыто шипящий паром, как будто ему вообще всё равно, что тут происходит. И из его брюха торчал рожок. Латунный, увесистый, клиновидный, с рукоятью, как у нагана. Я сам, когда в первый раз его снимал, чуть не уронил себе на ногу.
— Держи её! — крикнул я Лере и отпустил Фину.
Её сразу потянуло к двери. Лера обхватила её за плечи, но Лера весила килограммов пятьдесят пять вместе с ботинками, а ботинки у неё тяжёлые. Обеих поволокло по линолеуму, подошвы «мартинсов» завизжали, как у меня десять минут назад.
Я схватил рожок и крутанул.
Он не поддался. Он, сволочь, был горячий, только что из-под пара, и сидел в гнезде так, как сидит в затворе патрон. Ладонь обожгло. Я заорал что-то нецензурное, перехватил рукоять обеими руками и дёрнул против часовой, вложив в это все годы, что я таскал мешки с цементом.
Рожок вылетел из гнезда с чавканьем, и следом за ним из машины плюнуло струёй кипятка, прямо мне в рукав. Я этого почти не почувствовал. «Чёрный Двигатель» возмущённо засвистел, как чайник, которому не дали закипеть.
Восемь секунд.
Фину опять подтащило к порогу. Носок её тапочка завис над стальным уголком. Ножницы натягивали жилетку, и я видел, как трещит шов у неё под мышкой, как вылезают нитки.
— Голову держи, голову! — Я влетел к ним, упал на колени перед Финой. — Лер, прижми её к себе затылком!
Лера рванула Фину на себя, обхватила её за лоб, прижала затылком к своей груди. Кулон так и остался у Фины на шее, словно примёрзший, и Лера держала его ладонью. Я поймал взгляд Фины. Она смотрела на меня сверху вниз, огромными, полными слёз глазами, и в этих глазах ещё был человек.
— Прости, — сказал я. — Это будет как у стоматолога, только хуже.
И вбил латунный клин рожка ей между зубами. Ребром, острым краем, как вбивают топор в чурбак.
Челюсти Фины сомкнулись обратно с глухим треском. Звук был, как будто кто-то хрустнул грецким орехом размером с кулак. По эмали пошли искры, настоящие, оранжевые, будто кто-то провёл болгаркой по металлу. Мне брызнуло в лицо горячей сукровицей. Я зажмурился, но держал рожок обеими руками и навалился на него всем телом, как на рычаг.
Латунь держала.
Я не знаю, из чего Изнанка льёт свои кофемашины, но рожок за сорок тысяч рублей выдержал то, на чём сломалась сталь с пожизненной гарантией. На нём не осталось даже вмятины. Только по краю, там, где в него впились коренные, засветились тонкие огненные царапины, как будто зубы Фины были раскалены.
Между зубами остался зазор. Сантиметр. Может, полтора.
— Пять секунд! — выдохнула Лера.
Одной рукой я держал рожок. Другую сунул в карман жилетки за остатками мультитула. Корпус был сплющен, но инструменты на шарнирах торчали в разные стороны, как ёж, которого переехала машина. Я нашарил бокорезы, раскрыл их зубами, потому что пальцы уже не слушались, и запустил в щель.
