Теневой Капитал (СИ), стр. 33

Я заткнулся и вцепился в Фину покрепче. Таймер на «иди» застыл, а вот на «молчи» тикал себе дальше. Сто семьдесят. Сто шестьдесят девять.

Как физически опровергнуть приказ молчать? Заставить её говорить? Она и раньше-то не говорила. Её «ма-а» и было тем самым голосом, который она подала, и именно на этот голос он и пришёл. Я, кажется, впервые в жизни пожалел, что не знаю ни одной молитвы.

Лера вдруг отстала от нас. Я краем глаза видел, как она достала свой чёрный блокнот, щёлкнула серебряным замочком… но не стала ничего читать. Вместо этого она смотрела на Фину. На спину, на светящиеся линии.

— Денис, — сказала она медленно. — Они пульсируют.

— Я вижу, что пульсируют.

— Нет, ты не видишь. Слушай. — Она подняла ладонь, как дирижёр. За дверью чавкнули копыта, сотня ног в один такт. И линии на спине Фины вспыхнули ярче. Чавк, вспышка. Чавк, вспышка. — В ритм. Они идут в ритм стаду. Её тело шагает вместе с ними, даже когда она стоит.

— И что это нам даёт? Кроме бессонницы.

— Реактор. — Лера шагнула ближе, глаза у неё стали совсем тёмные, сапфир ушёл в черноту. — Штерн что говорил? Она работает на завершении дел. Ей обязательно надо закончить начатое, иначе перегрев. Это её контур охлаждения. А Пастух дал ей задачу: «молчи и иди на убой». Ты понимаешь? Для её мозга это приказ, который сейчас в процессе выполнения. Она его делает. Как пол восьмёрками. И пока задача не закрыта, челюсть не разомкнётся. Хоть ты все отвёртки в Москве об неё переломай.

— Банки, — сказал я. — Я же дал ей банки. Две банки.

— Две банки против Великого, Денис. Это несерьёзный приоритет. — Лера стянула с шеи цепочку, и кулон закачался у неё в руке, белый, мохнатый от инея, как сосулька. — Нужна команда выше рангом. Биологическая. Такая, которую тело выполнит само, до мозга, до приказа, до чего угодно. Которая заставит её раскрыть рот немедленно.

— Зевнуть? — тупо спросил я. — Чихнуть? Я перцем могу…

— Вдохнуть.

Она подняла кулон, и я понял.

— Лёд… Это же как… там на шее сонная, там нервы, Штерн на снимке показывал, этот, блуждающий…

— Вот именно, у неё там узел, — Она уже стояла у Фины за плечом. Руки у Леры не дрожали, только кольцо на большом пальце она прокрутила два раза, быстро, по привычке. — Если по нему ударить холодом, организм решит, что тонет. Что захлёбывается в ледяной воде. И сделает вдох. Судорожный, на полную, через рот, не спрашивая разрешения. Рефлекс, а рефлекс нельзя отменить приказом, его даже Пастух не отменит. Рефлексам сотни миллионов лет, они старше любых сущностей.

— Ты уверена? Я вот нет…

— И я нет, — Она чуть улыбнулась, криво. — Но это не Ютуб. Это я на себе проверяла. В девятом классе, в проруби на Крещение, поспорили с девчонками.

— Ты в проруби ныряла?

— Я много чего делала, чтобы казаться нормальной. Ты держишь упор или нет?

Таймер показывал сто двенадцать.

Упор. Мне нужно было что-то, что встанет между зубами и не согнётся. Отвёртка уже отработала своё. Я лихорадочно перебрал в голове содержимое мультитула, как перебираю в кассе сдачу. Шило… нет, мелко. Нож, сломается или отрежет мне палец. Ножницы… смешно.

Открывалка? Открывалка была толстая, литая, батя ещё говорил: «Этим можно бутылку с пивом открыть на морозе, когда руки не гнутся».

Я защёлкнул обратно погнутую отвёртку, перехватил ручку поперёк. А если сам корпус? Там стальной цилиндр толщиной в мой палец. Если всунуть его боком, между коренными, как кляп…

— Готов, — сказал я.

— Держи её за голову. Крепко. Она дёрнется.

— Она меня в стену дёрнет.

— Значит, держи очень крепко.

Я перехватил Фину сзади, левой рукой обнял её за лоб, прижал затылком к своему плечу. Шишки на её лбу были горячими, как батарея, хотя кожа вокруг оставалась ледяной. Правой рукой я держал мультитул у её губ. Капа под губами вздулась пузырями и пахла горелым воском, как свечка, которую забыли задуть. От Фины несло дождём и «Шаумой», и сквозь этот запах всё равно лез ланолин и кислый силос, как будто стадо уже было внутри неё.

— Фин, — сказал я ей в ухо, тихо, чтобы Пастух не слышал, хотя он, конечно, слышал всё. — Это будет очень холодно. Ты потерпи, ладно? Потом кофе сделаю. С тремя ложками. С пенкой из «Двигателя». Ты такой ещё не пробовала.

Горизонтальные зрачки не шелохнулись.

За дверью что-то тяжело, медленно качнулось. Я услышал это даже не ушами: ботало пошло на замах. Медь проехала по воздуху, где-то там, наверху, в жирном пару, и звон ещё не родился, но кости у меня уже заныли заранее, предвкушая.

Ножницы в лотке развели лезвия во всю ширину…

— Лера…

— Я перебью частоту! — крикнула она. — Готовь упор!

И с размаху, всей ладонью, впечатала обледеневший обсидиан Фине в основание шеи, туда, где под кожей бился её медленный пульс. Сорок восемь ударов в минуту, тяжёлых, как молот.

Иней зашипел. Честное слово, он зашипел на её коже, как вода на сковородке.

Фину выгнуло так, что она оторвала меня от пола. Я повис на ней, ноги болтались в воздухе. Всё её тело свело одной длинной судорогой, от пяток до макушки, линии на спине полыхнули чёрно-багровым, а потом погасли разом, будто кто-то выбил пробки. Ребра под моими руками рванулись наружу. Она пыталась вдохнуть. Она хотела вдохнуть так, как хочет вдохнуть утопающий, всей грудью, всем, что у неё было.

А рот оставался закрыт.

Секунду. Две. Я видел, как дрожат её челюстные мышцы, как два приказа столкнулись у неё под кожей, как бараны лбами. «Молчи». «Дыши». Желваки ходили ходуном. Из носа у неё пошла кровь, тонкой красной ниткой.

— Давай, — шептала Лера. — Давай, давай, девочка, ну давай же…

И челюсть щёлкнула.

Звук был такой, как будто сломался сухой сук. Зубы разошлись. На сантиметр, не больше, но разошлись, и между ними, в тёмной щели, натянулась жёлтая плёнка расплавленной капы, как сыр на горячей пицце.

Я вогнал мультитул боком, между коренными, раньше, чем успел подумать. Сталь заскрежетала о зубы. Челюсть тут же попыталась сомкнуться обратно, и я почувствовал, как корпус ручки, батин подарок на восемнадцать лет, начал гнуться у меня в пальцах, медленно, с тихим потрескиванием.

Но держал.

Фина втянула воздух. С хрипом, с присвистом, глубоко, всей грудью. И горизонтальные зрачки дрогнули.

Я сунул два пальца ей в рот, за край капы. Полимер был горячий, мягкий, липкий, он прикипел к дёснам и тянулся за пальцами нитками. Я подцепил его ногтями, как крышку йогурта.

И где-то над крышей ботало дошло до конца замаха.

— Тяни! — крикнула Лера. — Денис, тяни сейчас!

Я потянул!

Глава 11

Молчи и Иди

Капа потянулась за моими пальцами, как жвачка с подошвы. Длинными жёлтыми нитками, горячими, липкими, они облепили мне ногти и костяшки, и на секунду я поверил, что сейчас она выйдет целиком. А потом нитки спружинили. Полимер чмокнул и прилип обратно к дёснам, с тем же звуком, с каким отлипает присоска от кафеля, только наоборот.

Ручка у меня в зубах у Фины хрустнула.

Я это не столько услышал, сколько почувствовал пальцами. Батин мультитул сложился посередине, как картонная трубочка от туалетной бумаги. Челюсть Фины поехала обратно, медленно и неотвратимо, как гидравлический пресс в «Векторе», и я выдернул руку за полсекунды до того, как мне бы откусили два пальца по вторую фалангу. Зубы сомкнулись на смятом металле. Хрум. Из щели выдавилась капля розового пара.

— Твою ж… — Я посмотрел на ладонь. Пальцы были на месте, все пять, хотя на одном болтался лоскут кожи. — Лер, не пошло.

— Вижу я, что не пошло.

И в этот момент над крышей рухнула медь.

Я зажмурился, вжал голову в плечи, приготовившись к тому, что третий удар сейчас просто расколет мне череп, как орех. Я ждал этой волны, ждал, что стекло лопнет, а Терминал выплюнет окончательное «Списано».

Но удара не было.

За миг «до» из груди Фины вырвалось… ничто. Я даже не знаю, как это описать, потому что не понял, что именно произошла.