Теневой Капитал (СИ), стр. 31

— Очень сомневаюсь, что мы смогли бы это сделать…

— Есть только один законный способ выиграть: вытащить у неё изо рта эту штуку раньше, чем она дойдёт до двери. И раньше третьего колокола.

— Какого колокола, Денис?

Ответить я не успел, потому что из коридора вышла Фина.

Она шла медленно, держась ладонью за стену, и звук не прекращался. Тот самый «ма-а-а», только теперь я слышал его вблизи и понимал, что ошибся. Ничего похожего на бокал там уже не было. Звук рождался где-то в животе, глубоко, проходил через рёбра, и было видно, как они под толстовкой ходят ходуном. Из горла он вылезал хриплым, сдавленным, как будто кто-то взял человеческую гортань и вывернул её на чужую частоту, подкрутив колки, как у гитары.

Это было блеяние, но блеял человек, и от этого становилось дурно.

У меня в глазах что-то лопнуло. Я почувствовал это физически: тёплый укол в левом глазу, потом в правом, и мир подёрнулся розовым. Я потёр веко, на пальце осталось красное.

— У тебя глаза, — сказала Лера. — Денис, у тебя все белки в крови.

— Красиво хоть?

— Как у Толика после ударной дозы пива.

Толик в банке на полке тут же отозвался, с бульканьем и обидой:

— Э, я попрошу, у меня это от экологии! — Потом он прислушался и сменил тон на деловой. — Слыш, Денчик, а чё за шум? Это Ахмат, что ли, с совхоза своих гонит? У него отара на теплотрассе зимует, он вечно через наш двор срезает, весь асфальт засирают, сволочи.

Я не стал отвечать и просто перевел взгляд на Фину.

Капа у неё во рту больше не выглядела прозрачной. Она пожелтела, как старый воск, и поплыла. По краям, там, где она касалась дёсен, полимер вспучивался мелкими пузырьками, словно варенье на плите, и прикипал к розовому.

Фина подняла руки к лицу и стала скрести ногтями по зубам. Очень спокойно, очень методично, как будто отковыривала наклейку от банки. Ногти скользили, срывались, оставляли на губах красные полосы, а капа сидела намертво. Челюсть была стиснута так, что на скулах вздулись желваки, твёрдые, как грецкие орехи.

— Фина, разожми, — сказал я и шагнул к ней. — Фин, слышишь меня? Рот открой, как у Штерна, «а-а-а».

Она не открыла. И, по-моему, вообще меня не услышала.

А по спине у неё, прямо сквозь мою старую серую толстовку, проступили линии. Тонкие, ровные, хирургические, вдоль позвоночника и по лопаткам. Раньше их можно было разглядеть только если очень приглядываться, когда она переодевалась и не думала о том, что кто-то смотрит. Сейчас они наливались чем-то багрово-чёрным, как синяк за минуту, и светились сквозь ткань тусклым тлеющим светом. Я узнал схему. Такая висит в любой мясной лавке на рынке: лопатка, корейка, грудинка, вырезка. Тело Фины вспоминало, по каким линиям его должны были резать.

— Господи, — тихо сказала Лера.

За рольставнями пропал трамвай.

Я даже не сразу понял, что именно исчезло. Наш район никогда по-настоящему не замолкает: где-то гудит теплотрасса, где-то воет собака, раз в двадцать минут проползает ночной трамвай, и бутылки в холодильнике отвечают ему тонким звоном. Сейчас бутылки молчали. Улица за стальными шторами перестала быть Москвой, и это чувствовалось кожей, как перепад давления в самолёте.

Потом в перфорацию рольставен полез пар.

Не привычный туман. Наш туман холодный и пахнет мокрым асфальтом, к нему я давно привык. Это было что-то горячее, жирное, удушливое, оно лезло в каждую дырочку металла тонкими белёсыми струйками и расползалось по полу. И запах ударил так, что у меня заслезились и без того битые глаза. Пахло немытой овечьей шерстью, тем сальным, ланолиновым духом, который въедается в руки, если погладить барана на ярмарке. Пахло кислятиной, перебродившим силосом, тем, что бывает в желудке у коровы, если его вскрыть. Пахло аммиаком, мочой, навозом и ещё чем-то сухим и мелким, от чего першило в горле.

Костной мукой, догадался я. На даче дед такой удобрял малину.

Котя на прилавке выгнулся дугой и зашипел не на ящик уже, а на окно.

Я повернулся. Армированное стекло ночного окошка изнутри затягивало жёлтым. Оно оплывало, будто кто-то с той стороны мазал его салом, слой за слоем, и через десять секунд сквозь сетку внутри стекла не было видно вообще ничего. Только жёлтая муть.

И за этой мутью кто-то двигался.

Шаги… нет, точно не шаги, их я бы отличил, я пять лет слушал, как ходят соседи в общаге. Здесь шуршало и чавкало, мерно, много, сотнями ног по мокрому асфальту. Тук-тук, тук-тук, мелкий копытный цокот, и под ним чавканье, будто асфальт превратился в грязь скотного двора. Они шли мимо, и мимо, и мимо, и не кончались.

А над всем этим звякнуло ботало.

Медный колокол вожака отары, я видел такие в фильмах про Альпы, только там они звенят красиво. Этот звенел надсадно, тяжело, с трещиной в голосе. От первого же удара у меня заныли зубы, причём не все, а ровно те, где стояли пломбы. Заныло где-то в костях голени, в надкостнице, как будто по ней тихонько стукнули молоточком.

Фина подняла голову.

Я видел, как у неё гаснет взгляд. Как будто кто-то зашёл в комнату и выключил там свет. Голубые глаза, которые полчаса назад смотрели на коробку от Вана с таким детским любопытством, помутнели и стали влажными. Зрачки поползли в стороны, растянулись и легли поперёк радужки горизонтальной щелью. Так смотрит баран… нет. Это взгляд ягнёнка, которого ведут на…

И Фина сделала три шага к выходу. Ровных, шаркающих, тапочки по линолеуму.

— Фина, стой! Стой! Это я! — Я кинулся к ней и встал перед ней. — Куда пошла, у тебя смена, стажёр!

Она не обошла меня и не оттолкнула. Стажёр просто шла, и я поехал по полу назад вместе с ней, упираясь пятками, как будто пытался остановить грузовик. Её ледяные руки висели вдоль тела. Ей даже не нужно было их поднимать.

— Денис, потолок, — прозвучал сбоку напряженный голос Леры.

Я задрал голову. Балки под потолком, те самые, к которым я в первую неделю привинчивал крючки для пакетов, медленно, со стоном выгибались вниз. С них сыпалась штукатурка, белая, мелкая, как мука.

Магазин словно накрыло сверху чем-то огромным. Я никого не видел: ни глаз в тумане, ни силуэта, как в прошлый раз. Пастуха вообще не было. Но было ощущение, что на крышу кто-то лёг всем весом. Как брезентовый полог на палатку под ливнем, тяжёлый, мокрый, провисающий.

Лоток ночного окошка лязгнул.

Я не трогал его. Никто не трогал. Он выехал внутрь сам на пару сантиметров, и в щель, из жирной темноты, медленно просунулись ножницы.

Огромные. Кованые, старые, с лезвиями в мой локоть длиной. Такими стригут овец, только эти были рассчитаны явно не на овец. Лезвия покрывала засохшая чёрная корка, слоями, как ржавчина на днище старой «Волги». Только это была не ржавчина. Ножницы раскрылись и закрылись, раскрылись и закрылись, с сухим лязгом металла о металл.

Стриг-стриг. Стриг-стриг.

Они чего-то ждали.

Я попытался разглядеть, что их держит. Честно, я смотрел прямо туда, в щель, где кончались ручки. И взгляд соскальзывал. Он съезжал в сторону, как нога на льду, мозг просто отказывался фиксировать то, что там было. Я видел ручки ножниц, видел жёлтое стекло, видел лоток, а между ними было пустое место, которое мой мозг замазывал, как цензура в телевизоре. Только краем глаза, на периферии, если смотреть чуть в сторону, удавалось заметить, что на этой штуке что-то шевелится. Мелко, густо, всё время. Шерсть. Или черви. Или длинные тонкие отростки, которые перебирали воздух, как пальцы пианиста.

Я отвернулся и больше туда не смотрел.

А потом заговорил Он.

Не в ушах, нет. Голос прошёл по костям, по позвоночнику, по рёбрам, вдоль тех самых пломб. Сухой, шелушащийся, как старая шкура, которую слишком долго сушили на заборе.

Бесконечно старый. И очень спокойный. Так говорит человек, который пересчитывает стадо вечером и не сомневается, что все на месте.

ГОЛОВА ДВЕСТИ ДВЕНАДЦАТАЯ. ЯРКА. БИРКА ЛЕВОЕ УХО. ОТБИЛАСЬ, ЗАБИЛАСЬ В ЧУЖУЮ ЩЕЛЬ.