Теневой Капитал (СИ), стр. 2

— В четыреста?

— Годовых. Нет. Месячных.

— Вот это по-нашему, — одобрила Эрранти и подхватила ящик под мышку, как буханку хлеба.

Особняк в дачном массиве снаружи всё ещё притворялся элитным коттеджем за высоким забором, с камерами и туями. Но стоило переступить порог, и притворство кончалось. Дом перестроился под осаду: стены поднялись выше, раздались вширь, покрылись глазурованным кирпичом цвета индиго, точь-в-точь как на Воротах Иштар, с золотыми львами по фризу. Лепнину на потолках закрыли мешковиной, чтобы не посекло осколками. Окна заколотили досками, и поверх досок кто-то в спешке налепил астральные печати, местами криво. Местами вверх ногами.

Пахло сразу всем. Дорогими благовониями, которые жгли, чтобы перебить гарь. Застоявшимся розовым маслом. И керосином, дешёвым, палёным, с привкусом ацетона, потому что из-за эмбарго нормальное масло для ламп перестали возить, и слуги заправляли светильники тем, что нашли в соседнем садовом товариществе.

— Фу, — Каруми сморщила нос. — Пахнет как в ломбарде после пожара.

— Пахнет как дома, — буркнула Эрранти.

В большой зале, под люстрой в мешковине, сидела Шамхат.

Она устроилась на низком персидском пуфе, скинув туфли, и поджала под себя одну ногу. Платье сегодня было шёлковое, цвета зелёного яблока, и всё забрызгано сукровицей, как фартук мясника. Полупрозрачный платок на лице сбился чуть набок. Сквозь ткань виднелись губы, сжатые в тонкую хищную полоску.

Перед ней на ковре лежал культист. Молодой парень, с распоротым боком от рёбер до бедра. Рана была нехорошая, с меловым налётом по краям, будто плоть пытались стереть ластиком.

Парень не стонал. Он смотрел на Шамхат снизу вверх, и глаза у него были мутные и влажные. Счастливые, как у пса, которому чешут за ухом.

Шамхат шила.

Золотая нить выходила прямо из воздуха, из ниоткуда, тонкая, как волос. Игла протыкала кожу, нить пульсировала коротким багровым светом, и Шамхат тянула стежок, стягивая края раны.

Эрранти невольно поморщилась. Она знала, что значит этот багровый отсвет. Где-то сейчас, в ночной Москве, на скамейке у подъезда или в такси, у какого-то влюблённого дурака прихватило сердце.

Может, отпустит. А может, и нет.

Бедро Эрранти под швом отозвалось зудом. Тихим, назойливым, как комар в темноте. Эрранти переступила с ноги на ногу и с грохотом швырнула ящик на инкрустированный столик.

Столик жалобно крякнул.

— Аккуратнее, медведица, — промурлыкала Шамхат, не оборачиваясь. — Девятнадцатый век.

— Это рухлядь.

— Рухлядь стоит дороже тебя, — вставила Каруми, проходя мимо. — Я его страховала.

Эрранти сорвала крышку. Внутри лежали три позиции из Нижнего ящика. Жестяная банка смолистого табака «Полночь Вавилона», запечатанная сургучом. Флакон янтарного масла, тёплого, светящегося изнутри, как кусок застывшего заката. И свёрток.

Холщовый, грубый, перевязанный одной-единственной нитью. Размером с небольшую дыню.

Как только крышку сняли, свёрток начал морозить. По полированному дереву столика пополз иней, тонкий, узорчатый, папоротниковый. Он полз во все стороны сразу, но больше всего в сторону пуфа, туда, где на краю стола лежала рука Шамхат. Сестра отдёрнула пальцы и посмотрела на свёрток долгим взглядом.

Затем она щёлкнула пальцами. Двое слуг возникли из полумрака, мягко, бесшумно, с обожанием в глазах. Один взял банку с табаком, другой флакон с маслом. Оба потянулись было к свёртку и разом остановились, будто наткнулись на стекло. Постояли, переглянулись. И ушли, оставив его лежать в белом пятне инея.

— Даже эти боятся, — хмыкнула Эрранти. — А они ради тебя под поезд прыгнут.

— Они прыгнут, — согласилась Шамхат. — А это трогать не станут. Умные мальчики.

Она отложила иглу. Нить повисла в воздухе, чуть подрагивая, привязанная к недошитому боку культиста. Шамхат повернула голову, и её глаза, сегодня жёлтые, как спелая айва, остановились на сёстрах. Зрачки пульсировали. Тук-тук, тук-тук. В такт чужим сердцам.

— Табачок, — сказала она и протянула руку.

Слуга вернулся бегом и вложил банку ей в ладонь. Шамхат сорвала сургуч, поднесла открытую жестянку к лицу и вдохнула. Прямо через платок. Дым поднялся от табака сам, без огня, тёмный, смолистый, и вошёл в ткань, как в губку.

Шамхат прикрыла глаза. Плечи у неё опустились.

— Мой Котёнок, — протянула она, и голос стал густым, как мёд. — Мой Котёнок не испугался? Не описался в свои дешёвые джинсы, когда увидел тебя, Эрранти?

— Он мне счёт выставил, — Эрранти плюхнулась в кресло, и кресло поехало назад по паркету на полметра. — За хранение. Мне и счёт, можешь представить? Я его чуть кулаком не причесала.

— Чуть?

— Его девка влезла.

Шамхат открыла один глаз.

— Девка?

— Ну, эта, — Эрранти неопределённо махнула рукой. — Швабра. Овца Пастуха, которую он на баланс поставил, ты рассказывала.

— А… помню такую.

— Она мой кулак поймала, Шамхат. Вот так, ладошкой. У меня латекс светился, а она держит. Ты бы видела её глаза. Пустые, как у куклы, но там внутри что-то есть. Тяжёлое. Как будто реактор в бетон закатали, а бетон треснул.

— Тебе понравилось, — Шамхат улыбнулась под платком. Это было видно по тому, как дрогнула ткань.

— Мне понравилось, что она не сдохла. С ней, возможно, было бы интересно подраться по-настоящему, — Эрранти небрежно махнула рукой. — Без всяких табличек. Может быть и не рассыпется после первых подач.

— Котёнок завёл себе бойцовую собачку, — Шамхат снова прикрыла глаза. — Как мило. А ты, Каруми? Ты-то что молчишь?

Каруми села напротив, на жёсткий стул с высокой спинкой. Расправила подол, разгладила складки ладонями, сложила руки на коленях. Каждое движение было ровным, неторопливым, выверенным, как запись в бухгалтерской книге.

— А что тут говорить, — она пожала плечами, и браслеты звякнули. — Обычный смертный клерк. Дрожит над каждой копейкой. Выставил счёт за хранение, взял расписку. Ничего примечательного. Торговаться не умеет, даже мыслит не иначе как по накладным.

— Не умеет? — переспросила Шамхат.

— Совершенно. Мелочный, суетливый. Просил золотой червонец сверху, представляешь? Червонец. Чисто как нищий подаяние у храма.

— И ты дала.

— Это были издержки. По регламенту.

Шамхат молчала. Затягивалась табаком и молчала. Зрачки её пульсировали ровно, но взгляд медленно сполз с лица Каруми на её шею. На рубин.

Рубин мигал. Два коротких, длинный, пауза. Два коротких, длинный. Совсем не тот ритм, что обычно.

Потом взгляд Шамхат опустился ниже, на руки сестры. Ноздри под платком чуть расширились.

— От тебя пахнет, — сказала она задумчиво.

— Мелом. Нас обстреляли, если ты не заметила.

— Мелом тоже. Но не только. — Шамхат потянула носом воздух ещё раз, медленно, со вкусом, как сомелье над бокалом. — Пластик. Дешёвый пластик кассового лотка. И рубли. Пересчитанные. Несколько раз пересчитанные, Каруми. Ты держала их в руках и пересчитывала.

— Я всегда пересчитываю.

— Ты провела там двадцать семь минут.

Каруми не шевельнулась. Совсем. Даже браслеты замолчали, будто их придержали.

— Ты засекала?

— Я всегда засекаю, когда кто-то навещает моего Котёнка. — Шамхат выпустила дым через платок, и он лёг на ковёр тяжёлым облаком. — Двадцать семь минут. Ты не тратишь двадцать семь минут на тех, у кого пустые карманы. Ты на банкира с Уолл-стрит тратишь четыре с половиной. Так что ты у него нашла? Вексель? Долг? Или… — голос её стал совсем шёлковым, — тебе понравилось, как он смотрит на твои весы?

Культист на ковре тихонько всхлипнул. Нить в воздухе дрогнула.

Эрранти тяжело встала, подошла к бару и взяла гранёный кубок. Налила водки из ледяного графина, бросила горсть льда. Лёд зашипел и вскипел, едва коснувшись стенок, нагретых её ладонью. Она выпила половину залпом, не поморщившись, и повернулась к Шамхат.

Дипломатию Эрранти ненавидела. Всю жизнь, все четыре тысячи лет. Но сейчас шла война, по карете только что шмаляли параболами, а Каруми, бухгалтерская зануда, вытащила её из-под интеграла.