Теневой Капитал (СИ), стр. 25
ЦЕНА ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ ЖЕЛАНИЕМ ПОКУПАТЕЛЯ.
ЖЕЛАНИЕ НЕ ОБНАРУЖЕНО НИ У ОДНОГО ПОКУПАТЕЛЯ СЕТИ.
РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПЕРЕВЕСТИ В КАТЕГОРИЮ «МУСОР».
— Он меня оскорбил, — сказал я Лере. — Терминал меня лично оскорбил.
— Он тебя сравнил с мусором?
— Хуже. Он сказал, что я не умею продавать.
И пока я это говорил, обида уже утекала. Я чувствовал, как она уходит, и не мог её удержать. Нулевик на прилавке чуть пошевелил ртом. Сосал.
Я посмотрел на часы. Дедов хронограф показывал без двадцати пять утра, суббота. До ночи воскресенья оставалось меньше двух суток, а у меня не было ни одной рабочей конфеты, зато был прожорливый невесомый карапуз и полное отсутствие желания что-либо с этим делать.
У меня кончились идеи. Я не знал, как бороться с этой тварью…
Особняк, который вычеркнули из кадастра
Паркет в большой зале трещал так, будто по нему ехал гружёный самосвал. Ехать по нему, правда, было некому. Двое слуг стояли у стены с подносами, и под каждым доски прогибались с тихим жалобным хрустом. Мальчики старались не шевелиться и дышать через раз. У одного по виску ползла капля пота, медленно, словно ей тоже было тяжело.
Илтани сидела на троне.
Трон притащили из западного крыла ещё ночью: базальтовый, с подлокотниками в виде львиных лап. Шестеро культистов сорвали спины, пока его несли. На троне Старшая выглядела так, как выглядят люди с обложек журналов, которых никто никогда не видел живьём. Белый костюм Saint Laurent сидел на ней без единой складки. Волосы были стянуты в сложную геометрию, и золотые цепочки в них лежали ровно, как линии на чертеже. Подбородок она держала высоко. Каблуки белых туфель висели над полом. Ровно два миллиметра, и Эрранти, которая однажды проверяла это линейкой, могла поклясться, что за четыре тысячи лет зазор ни разу не поменялся.
Рядом с правой рукой Старшей на подлокотнике лежала горка белой пыли. Полчаса назад это была фарфоровая чашка. Мейсен, восемнадцатый век, Каруми страховала её отдельным полисом. Илтани просто взяла её в пальцы, подумала о чём-то и разжала руку уже над пылью.
Старшая молчала.
Молчала она уже четыре часа, и от этого молчания у Эрранти ныли зубы.
Сёстры сидели полукругом, на почтительном расстоянии. Каруми на своём жёстком стуле с прямой спинкой, таблички на коленях. Шамхат на пуфе, туфли снова скинуты, платок поправлен. Эрранти не сидела вовсе: кресло под ней в такой гравитации сложилось бы гармошкой, поэтому она стояла у колонны, подпирая её плечом, и колонна иногда тихо поскрипывала.
Чуть поодаль, на бархатной кушетке, полулежала Намтару. Двое её теневых носильщиков замерли по бокам, полупрозрачные, как дым над рекой. Золотая нить на веках Намтару поблёскивала в свете жаровен. Она никогда не шевелилась, но сегодня даже теневые слуги выглядели так, будто им хотелось лечь на ковёр и полежать. Экемми устроилась прямо на полу, в своём необъятном манто, и что-то жевала. Что именно, никто не спрашивал. Мех на манто время от времени вздрагивал, хотя сквозняков в зале не было.
А началось всё утром, и началось, как водится у великих катастроф, с мелочи.
Илтани проснулась после долгого сна, в который ее ранее отправила атака Профессора через обратный Маклу. В горле першило, будто она проглотила горсть песка из Евфрата. Она шевельнула пальцем, и слуга поднёс ей серебряное блюдце. На блюдце лежало драже. Белое, круглое, в прозрачной обёртке с весёлыми синими буквами. Откуда оно взялось у слуги, слуга потом не смог объяснить. Он помнил только, что руки у него сами развернули обёртку, сами положили конфету на блюдце, и при этом пальцы двигались как-то странно, будто на них натянули чужие перчатки.
Килили в тот момент стояла в дверях. Она никогда никуда не лезла, ни во что не вмешивалась, просто стояла. Серая, незаметная. Как пустое место.
Илтани положила драже на язык. Холодок пробежал по нёбу. Стало легче.
А через час, когда из Магазина вернулись Каруми и Эрранти, Старшая собрала всех в зале, поднялась над троном (не встала, а именно поднялась, медленно, торжественно, как поднимается солнце над зиккуратом), набрала в грудь воздуха и раскрыла рот, чтобы произнести речь. Речь была заготовлена давно. О чести дома, о войне, о мелочных математиках, посмевших чертить свои закорючки на кирпичах Вавилона.
И поставленным голосом верховной жрицы, от которого когда-то падали на колени целые армии, на весь особняк разнеслось:
— Свежее дыхание облегчает понимание! Попробуй мятный удар!
Повисла пауза.
Эрранти тогда успела подумать, что ослышалась. Каруми моргнула аж два раза. Шамхат прикрыла платок ладонью, и плечи её подозрительно дёрнулись.
А потом Илтани заговорила снова. Уже своими словами. Три минуты без передышки, на чистом аккадском, в рифму, с внутренней аллитерацией и соблюдением древнего размера, Старшая объясняла всему дому, кто здесь доходяги, чьи матери спали с какими ослами и в каких именно позах, и какие кары ожидают того, кто подсунул ей эту дрянь.
С фресок в коридоре осыпалась позолота. Слуга, державший блюдце, поседел на глазах, начиная с висков. Где-то на кухне сами собой полопались банки с оливками. Эрранти, которая ругалась на шумерском с удовольствием знатока, слушала с открытым ртом и мысленно записывала обороты.
После этого Старшая села и замолчала. Потому что на третьей минуте, при попытке перейти к официальной части, связки у неё свело снова, и наружу полезло что-то про «освежающую прохладу на весь день».
Теперь она писала.
Перед троном стоял низкий столик, на нём лежала стопка тонких золотых пластин и стальной стилос. Когда Старшей было что сказать, она брала пластину, коротко царапала и бросала. Пластина летела по воздуху и падала тому, кому адресовалась, прямо в руки или на колени. Иногда в лоб.
Каруми каждый раз провожала пластину взглядом, полным страдания.
— Это сорок вторая, — вполголоса сказала она Шамхат. — Девяносто шестая проба, Шамхат. Каждая по сто сорок граммов. Она на одной написала слово «нет» и продавила стилосом насквозь.
— Так ты ей напиши расписку, — промурлыкала Шамхат. — Пусть возмещает.
— Ты сама пойди и напиши.
Шамхат не пошла.
Обе сестры общались подчеркнуто любезно, не вспоминая ни про какого Котёнка.
Илтани чиркнула стилосом и швырнула пластину. Та звякнула о колени Каруми. Каруми прочла и выпрямилась.
— Старшая желает услышать о потерях, — сказала она уже громко.
Браслеты на её запястьях щёлкнули. Каруми разложила на коленях таблички, выбрала самую большую, с краями, обожжёнными до черноты, и откашлялась.
— Поставки благовоний из Хорасана сорваны. Караван стоит у Курского вокзала третьи сутки, потому что на путях кто-то начертил асимптоту, и вагоны к ней бесконечно приближаются, но не доезжают. Донорская кровь из клиники на Соколе… — она перевернула табличку, — курьера нашли сегодня утром. Он ходил по кругу у гаражей и считал до бесконечности. Дошёл до сорока тысяч с чем-то. Кровь свернулась в контейнере. Шёлк из Милана стоит на таможне Изнанки, потому что Промтех объявил его «величиной, не определённой в данной точке».
— Чего?
— Не определённой, Эрранти. Как ноль в знаменателе.
— Я его в знаменатель сейчас засуну, — пообещала Эрранти. — Целиком. С кафедрой.
— Профессор Аркадий Анатольевич, — продолжала Каруми ровно, будто её не перебивали, — развернул вокруг наших владений то, что в их кругах называется «зоной Коши». Интегральные сетки по всему периметру дачного массива. Любой груз, который к нам едет, начинает делиться на бесконечно малые части. Мы сейчас получаем примерно четыре процента от заказанного. Это даже по военным меркам грабёж.
Она подняла глаза на Старшую.
— И я ещё не считала карету. И лошадь. И подвеску с моего колье.
Илтани ничего не написала. Только пальцы её сжались на подлокотнике, и базальт под ними хрустнул.
