Теневой Капитал (СИ), стр. 26
Эрранти отлепилась от колонны. Латекс на её перчатках натянулся и пошёл изнутри оранжевыми жилками, как кожура перезрелого апельсина.
— Хватит считать, — сказала она. — Сколько можно считать. Мы сидим тут, как крысы в погребе, и читаем друг другу накладные. А этот… — она мотнула головой в сторону блюдца, на котором до сих пор лежала смятая обёртка, — этот сопляк в жилетке накормил Старшую рекламным говном! Каруми, ты понимаешь? Он кормит Вавилон мятными конфетами! Я пойду и сровняю его ларёк с асфальтом. А потом пойду в Промтех и вырву их декану хребет. Через рот. И повешу на ворота, пусть студенты по нему позвонки пересчитывают.
— Сядь, — сказала Шамхат.
— Не сяду. Тут сесть некуда, всё ломается.
— Тогда стой и слушай.
Шамхат даже не повернула головы. Она разглядывала свои ногти, и ногти сегодня были цвета молодой травы, в тон платью.
— Тронешь Котёнка, — сказала она тем же мурлыкающим голосом, каким просят передать соль, — и я распущу твою пришитую ногу на золотые нитки. Медленно. По одной. Будешь потом прыгать на второй до самой Персии.
Бедро Эрранти под швом отозвалось зудом, тут же, будто нитка услышала, что о ней говорят. Эрранти скрипнула зубами.
— Ты мне угрожаешь? Из-за кассира?
— Я тебе напоминаю, кто тебя собирал по кускам. Мальчик просто продал товар. Он не держал Старшую за нос и не запихивал ей драже в рот. А то, что наша Старшая теперь звучит, как телевизор «Рубин» девяносто третьего года на ночном канале, это вина тех слуг, кто не смотрит, что подаёт госпожам.
Слуги у стены перестали дышать совсем. Тот, что поседел утром, тихо осел на колени. Его никто не поднял.
Илтани медленно повернула голову к Шамхат. Глаза Старшей были тёмные, тяжёлые, как вода в глубоком колодце. Шамхат выдержала взгляд секунды три и опустила ресницы.
— Я не про тебя, Старшая, — уточнила она. — Я про телевизор.
Стилос царапнул по золоту. Пластина прилетела Шамхат прямо в колени. Шамхат прочла, и под платком у неё что-то дрогнуло.
Каруми вытянула шею. На пластине было выдавлено одно аккадское ругательство, очень короткое и очень ёмкое, которое в приличном переводе означало примерно «я тебя ещё запомню».
— Сорок третья, — тихо простонала Каруми.
Килили стояла в тени арки.
Её не звали на совет, её вообще никуда не звали, но она всегда оказывалась рядом, как пыль на подоконнике. Тренч был запахнут наглухо, шляпа надвинута, вуаль опущена. Руки сложены на животе.
Если бы кто-то из сестёр присмотрелся, он бы заметил, что под ладонями Килили ткань тренча время от времени чуть оттопыривается. Мягко, ритмично, через ровные промежутки. Будто изнутри толкается что-то маленькое и упрямое. И если бы кто-то подошёл совсем близко, то почувствовал бы, что от Килили тянет теплом, сухим, как от печки, хотя раньше рядом с ней всегда было зябко.
Никто не присматривался. Никто никогда не присматривался к Килили.
Под вуалью она улыбалась. Совсем чуть-чуть, краешком губ, которые сегодня были тонкие и бледные, а вчера, кажется, полные.
И вдруг улыбка исчезла.
Снаружи, за заколоченными окнами, что-то изменилось. Эрранти почувствовала это раньше остальных, кожей, как чувствуют смену давления перед грозой. Вавилонские чары, которые держали периметр, стали опадать. Тихо, один слой за другим, как листья с дерева в безветренный день. Печати на досках потускнели. Золотые львы на изразцовом фризе одновременно моргнули.
Сигнализация не взвыла. Особняк охраняли не сирены, а древние стражи в стенах, и обычно при чужом приближении стражи начинали выть так, что у культистов шла носом кровь. Сейчас они замерли. Все разом. Как оркестр, который увидел, что дирижёр поднял палочку.
Эрранти развернулась к выходу. Оранжевый свет под перчатками полыхнул ярче.
— Кто-то идёт, — сказала она. — Кто-то прошёл через сад. Шамхат, твои лотосы…
— Знаю, — Шамхат встала. Ноздри у неё под платком расширились. — Пахнет миндалём. И… гримом?
— К нам гость, — прошуршала из-под арки Килили.
Голос, как всегда, пришёл с задержкой, словно сначала ей нужно было найти его где-то в глубине тренча.
Все обернулись.
— Я открыла калитку, — сказала Килили, не меняя позы. — Ему есть что предложить нашему горлу.
Илтани посмотрела на неё. Долго. Так долго, что Килили чуть опустила голову, а носильщики Намтару переступили с ноги на ногу. Потом Старшая подняла руку и положила её на подлокотник, раскрытой ладонью вверх. Это значило: пусть войдёт.
Сначала в зал вошёл запах.
Кубинские сигары. Пудра. Свежий театральный грим, жирный, как масляная краска. Горький миндаль, такой густой, что у Эрранти защипало в носу, и под ним, очень тонко, формалин. Эрранти знала этот запах по моргам и по кабинету доктора Штерна. Запах вещей, которые очень стараются не портиться.
Потом в арке появилась тень. Длинная, гибкая, она вползла по полу раньше хозяина, приподнялась на стене, оглядела зал и картинно прижала ладони к груди, как зритель первого ряда перед поднятием занавеса.
И только потом вошёл он сам.
Высокий, неестественно тонкий, в длинном чёрном пальто с бобровым воротником, наброшенном поверх бархатного фрака. Из-под пальто сверкала белоснежная манишка, такая чистая, что на неё было больно смотреть. Лицо белое, гладкое, напудренное до фарфорового блеска, с тонкими щегольскими усиками. В глазу монокль на шёлковом шнурке. В руке трость с набалдашником из чернёного серебра: соловей с раскрытым клювом.
Двигался он так, будто под ногами у него играл полонез. Шаг, лёгкая пауза, шаг. Носком ботинка он перешагнул через пятно на паркете, оставшееся от раненого культиста, и брезгливо приподнял полу пальто. В зале, где слуги еле держались на ногах, где паркет трещал под каждым весом, этот человек шёл легко, словно гравитация Илтани его не касалась. Или касалась, но он делал вид, что не замечает. Из воспитания.
Где-то за его спиной, в пустоте, зашуршали программки. Кто-то кашлянул. Скрипнуло бархатное кресло.
Эрранти дёрнула головой, огляделась, но позади пана никого не было. Только звук. Целая галёрка звука, невидимая, нетерпеливая.
Пан остановился в десяти шагах от трона. Снял шляпу, прижал к груди и поклонился. Низко, с отставленной ногой, по всем правилам. Тень за ним поклонилась ещё ниже, почти до пола.
— Сударыни, — голос у него оказался мягкий, бархатный, с лёгким чешским акцентом, который делал каждую фразу похожей на дорогую конфету. — Карел. Просто Карел, без титулов, мы же здесь все свои. Прошу простить мне вторжение без визитной карточки. Время, понимаете ли, нынче такое, карточки не успевают печатать.
Глаза у него были мёртвые. Совсем. Гладкое лицо улыбалось, усики приподнимались, бровь изгибалась изящно, как у героя немого кино. А глаза смотрели на сестёр так, как смотрит директор морга на новые поступления: этот целый, этот похуже.
А этот, кажется, уже пахнет.
Илтани не шевельнулась. Но горло у неё дрогнуло, и из него вырвался звук. Хриплый, сиплый, полный такого бешенства, что Каруми инстинктивно прикрыла таблички ладонью. Звук оборвался, и следом в воздухе отчётливо повеяло мятой.
Пан Карел склонил голову набок, прислушиваясь, как музыкант к расстроенной скрипке.
— Ай-ай-ай, — сказал он тихо и очень искренне. — Какое варварство. Кормить царицу Вавилона синтетическим сахаром из придорожной будки. Это всё равно что поить соловья бензином. Позвольте, пани…
Пан Карел сунул руку во внутренний карман пальто и достал табакерку. Серебряную, старую, с эмалью на крышке, где пастушка обнимала пастушка. Открыл ногтем. Внутри не было табака. Там лежала серебряная лопаточка, крошечная, как для горчицы, и на донышке поблёскивала густая чёрная капля. И подрагивала, словно живая.
— Что это, — сказала Каруми. Не спросила, а именно сказала, и рука её сама потянулась к табличкам, чтобы оценить.
— Это, мадам, последние сорок секунд сезона тысяча девятьсот одиннадцатого года. Венская опера. Три примадонны, которых я имел честь знать лично. Две умерли от чахотки, одна от ревности. Перед смертью каждая из них пела. Я собирал. — Он чуть пожал плечами. — Кто-то коллекционирует марки, а вот я…
