Теневой Капитал (СИ), стр. 24

— Вот, — сказала она и развернула ко мне.

Написано карандашом, буквы прыгают, «ч» написана как «ц».

«Если в доме всё есть, но ничего не хочется, значит пришёл Нулевик. Он маленький. Он сидит там, куда никто не смотрит».

— Тебе сколько было? — спросил я.

— Семь. — Лера крутила кольцо на большом пальце. — У папы тогда цех в первый раз прогорел. Он наделал стульев, сотни три, под какой-то тендер, а тендер отдали другим. И стулья стояли у нас в гараже и в квартире, везде, до потолка. Никому не нужные. И всю зиму… — она замолчала, подбирая слово. — Всю зиму всё было. Еда, деньги, ёлка. Только мама перестала готовить. Папа перестал бриться. Я перестала рисовать. Никто не ругался, никто не плакал. Просто сидели. А потом папа отдал стулья в детдом, бесплатно, все разом. И на следующий день мама испекла пирог. Я тогда это и записала.

Толик в банке что-то булькнул, но неразборчиво.

— Стулья, которые никто не ждал, — сказал я медленно. — Ван же говорил. На фабриках-призраках станки работают сами, ночью, без людей. Миллионы штук. Зажигалки, которые никто не заказывал. Вешалки, которые никто не купит. Гора вещей, о которых никто не мечтал.

— И там рождается вот это, — закончила Лера. — Из пустоты. Как моль из шерсти, только наоборот. Моль ест шерсть, а этот ест смысл.

— В Китае он голодал, — сказал я. — Там пустоты на сто лет вперёд. А здесь стоит «Вектор», который этот смысл вырабатывает тоннами. Для него наш склад как шведский стол в турецком отеле. Всё включено, ещё и аниматоры.

Я посмотрел на свою же мысль, повертел её. «Там, куда никто не смотрит». Где у нас не смотрит никто? Директор смотрит через камеры. Терминал смотрит через камеры. Мы смотрим глазами…

Котя вдруг встал. Потянулся, задрав хвост, и пошёл через зал. Не спеша, как он ходит к миске, когда уверен, что там уже насыпано. Дошёл до дальнего угла, где над стеллажом с консервами висит камера, сел и уставился вверх.

Мы подошли. Камера смотрела на кассу, как ей и положено. А за ней, в треугольнике между кронштейном, потолком и стеной, где пыль не вытирал никто со времён Влада, сидело оно.

Сначала я принял его за пакет. Серый мятый полиэтилен, зацепившийся за кабель. Потом пакет повернул голову.

Это был младенец… ну если младенцев делать на конвейере из того же пластика, что и вешалки без крючков. Голова слишком большая для тела, гладкая, без единого волоска, без бровей. Глаза как пуговицы, которые постирали раз двести, бледно-серые, без зрачков. Рот приоткрыт и чуть шевелится, будто сосёт что-то невидимое. Пупка не было. Ногтей тоже. Кожа блестела, как крышка от контейнера для еды.

Он смотрел на нас без интереса и без страха. И я вдруг почувствовал, как из меня уходит даже злость, которую я собирал весь день, медленно, как воздух из матраса.

— Фина, — сказал я, через силу. — Сними. Только перчатки надень.

Фина натянула на руки перчатка с надписью «ФАП», встала на стеллаж, протянула руку и сняла его с потолка. Он не сопротивлялся. Висел у неё в ладони, как пустой пакет из-под молока, и ничего не весил. Совсем.

— Плюс ноль, — сказала Лера.

— Плюс ноль, — согласился я. — Ну, пошли знакомиться с производственными мощностями.

План «А» был простой и честный: в топку эту срань. Пусть хоть десять раз выглядит как уродливый младенец. «Вектор» переварил хрустальную диву и не поперхнулся, неужели не справится с пластиковым карапузом?

Фина донесла его до щитовой, откинула раскалённый люк с клеймом «1978» и аккуратно опустила внутрь, как кладут ребёнка в кроватку. Мы с Лерой побежали в 0-бис смотреть на показания. «Вектор» загудел. Потом закашлял. Внутри что-то громко икнуло, и из нижнего лотка, прямо на пол, выкатился… Нулевик. Целый, тёплый, слегка закопчённый. Над панелью загорелась строка:

СУБСТРАТ: 0%. НЕЧЕГО ПЕРЕВАРИВАТЬ.

— Он даже для топки пустой, — сказала Лера с каким-то научным восхищением.

План «Б» назывался «Белизна». Фина с удовольствием окатила его из ведра. Хлорка стекла по нему, как вода по клеёнке на дачном столе, и капнула на пол. Нулевик стал чище. Красивее не стал. Фина, правда, тут же отвлеклась и начала затирать лужу восьмёрками, и я впервые за день порадовался чему-то: восьмёрки шли быстро, с аппетитом.

План «В» был на улице. Я поднял рольставню на метр, Фина вынесла Нулевика на крыльцо и посадила под прожектор. Я нажал тумблер «Зари». Фиолетовый поток ударил в крыльцо… и обошёл Нулевика. Я сам не поверил, нажал ещё раз. Свет изгибался вокруг маленькой серой фигурки, как вода вокруг камня, и ложился на бетон по бокам ровной подковой. Внутри подковы сидел Нулевик и сосал воздух.

— Его нельзя осветить, — сказала Лера из-за моей спины. — На него нельзя посмотреть. Его просто нет, Денис, понимаешь? Для света его нет.

— Для света нет. А для швабры будет.

Тут я, признаюсь, сорвался. Насколько вообще мог сорваться человек, из которого откачали девяносто процентов желаний. Я взял швабру у Фины и врезал. Нулевик спружинил, как резиновый мяч в спортзале, отлетел к стене магазина, отскочил от неё и вернулся ровно туда, где сидел. Я ударил ещё раз, сверху. Швабра отпрыгнула от его головы и тюкнула меня черенком в лоб.

— Ай, сука… — от неожиданности я рухнул на пятую точку.

— Денис, — сказала Лера очень мягко. — Отдай лучше швабру Фине.

Я потёр лоб и посмотрел на Фину. Она стояла на крыльце, светлая, худая, в моей толстовке, и терпеливо ждала задачу. Мне пришла в голову мысль, нехорошая, но очень соблазнительная.

— Фина. Возьми-ка его и выкинь. Как можно дальше. Вот прямо в туман, чтобы не вернулся.

Она кивнула, подобрала Нулевика одной рукой и отошла на два шага для разбега. Отвела руку назад, как питчер, у которого впереди финал. И бросила.

Хлопнуло так, что у меня заложило уши. Мощнейший хлопок, сухой и плотный, будто в воздухе лопнул гигантский бумажный пакет. Во дворе разом заорали сигнализации, штук шесть машин. Где-то на верхних этажах девятиэтажки зажглось окно.

Маленькая серая точка по параболе прошла над крышей дома, над антеннами, над вентиляционными будками, и ушла дальше, в молочный туман, за промзону.

— Это что сейчас было? — спросила Лера севшим голосом.

— Звуковой барьер, — сказал я. — По-моему, мы… то есть Фина только что пробила звуковой барьер этим уродцем.

Фина отряхнула ладони и посмотрела на меня. Я показал ей большой палец. Она слегка порозовела и заулыбалась.

Мы зашли внутрь. Я опустил рольставню, повернулся к кассе и увидел… Его. Нулевик сидел на прилавке, рядом с банкой Толика, свесив пластиковые ножки, и смотрел в ту же стенку, что и Толик.

— Крот, — сказал Толик тихо. — Тут пацан какой-то подсел. Мелкий. Тоже ничего не хочет. Я ему говорю: давай, мол, хоть поговорим за жизнь. А он молчит. Понимающий пацан.

Я подошёл к Терминалу. Если вещь нельзя уничтожить, её надо продать. Это первый закон торговли, я его сам придумал, когда сдал соседу по общаге сломанный утюг как «паровой отпариватель с функцией пауз». Я открыл Аномальную Биржу, завёл новую позицию.

ТОВАР: ИЗДЕЛИЕ ФАБРИЧНОЕ, ПЛАСТИК, 1 ШТ.

ЦЕНА: ДОГОВОРНАЯ.

ДОСТАВКА: ЗА СЧЁТ ПРОДАВЦА.

Терминал подумал. Курсор помигал. Зелёные буквы сложились в строчку, которой я никогда раньше не видел:

ТОВАР НЕ ИМЕЕТ ЦЕНЫ.

Я перечитал. Внутри наконец-то шевельнулось что-то живое, горячее и обиженное.

— Как это не имеет? — сказал я экрану. — Всё имеет цену. Я продал тётке Любе рассол из-под головы! У меня ночью пальто живое приходило с проклятыми рублями, и я с него тоже сдачу дал!

Я ткнул Ctrl, Alt, F12 и в служебной консоли напечатал, по-моему, самую злую служебку в своей жизни. О рыночном механизме, о свободе ценообразования, о том, что отказ в приёме товара на реализацию без письменного обоснования противоречит регламенту точки.