Теневой Капитал (СИ), стр. 23
Мешок номер четыре лежал там же, где его оставила Фина: верхний ряд, швом наружу. Тугой, ровный, ничем не примечательный. Я обошёл его по кругу, как Котя, потом поймал себя на этом и разозлился.
— Резать будешь? — Лера стояла в дверях хламовника, кутаясь в кожанку. Глаза у неё были красные, но злые, а значит, рабочие.
— Буду смотреть, — сказал я и вытащил из жилетки мультитул.
Нож вошёл в мешковину с тихим хрустом. Я вспорол шов на ладонь и заглянул внутрь. Карамель. Серовато-белые комки без формы, без запаха, без блеска, похожие на гальку, которую кто-то забыл доделать. Фина заглянула мне через плечо, взяла одну штуку двумя пальцами, понюхала и положила обратно ровно в ту же ямку.
Лера сняла с шеи обсидиан и опустила его над разрезом на цепочке, как маятник. Подержала. Перенесла к соседнему мешку, потом к третьему.
— Ничего, — сказала она. — Даже не холодный. Комнатной температуры камень, как в ювелирке на Тверской.
— Может, Котя просто карамель не любит.
— Мне иногда кажется, что Котя любит всё, что не любишь ты, — заметила Лера. — Так что это вообще ни о чём не говорит.
Я пошёл к Терминалу, открыл окна камер. И переключился на аномальный фон.
Ничего красного ни в зале, ни на складе не было.
ПОРОЖНЯЯ ТАРА: 2 016 КГ + 0 КГ.
Опять этот плюс ноль. Висел внизу экрана, как непрочитанное уведомление из банка.
— Ладно, — сказал я вслух, больше для себя. — Расклад такой. Красного нет, Лерин камень молчит, Котя успокоился. Формально у нас всё чисто. Если там кто-то есть и он полезет, мы с Финой его отлупим. Фина, тащи ведро.
Фина принесла ведро «Белизны» и швабру, поставила их у двери 0-бис и выровняла черенок строго вертикально. Получилось как пост номер один у Вечного огня. Лера посмотрела на эту композицию, потом на меня.
— Ты серьёзно считаешь, что это план?
— Главное, что мы готовы. План будет, когда появится противник.
— Противник приехал с нами в одной «Газели», Денис.
— Ну значит, он без билета, — сказал я. — Будет должен за проезд.
Времени у меня было до ночи воскресенья. Иначе Клуб «Полночь» заберёт неустойку голосом… а может быть и чем похуже. Вот это меня пугало куда больше любого невесомого гостя.
В 0-бис пахло озоном, квасом и калёным чугуном. «Вектор-0» урчал ровно и сыто, сорок восемь ударов в минуту, как огромное спящее животное. Я встал к латунному селектору, Лера села на табурет с блокнотом, Фина начала носить сырьё.
Первой пошла зажигалка. Не «Крикет», а китайская пустышка от Вана: гладкий корпус, никакого логотипа, даже вмятины под палец нет. Я положил её в лоток, сыпнул щепоть порошка Толика (концентрат убеждённости в собственной нормальности, у меня его оставалось грамм сорок) и перевёл барабан на «Прививку Правила».
Пресс сел с мягким вздохом. На панели дрогнула стрелка с надписью «СОПРОТИВЛЕНИЕ МАТЕРИАЛА» и упала в самый низ.
— Ноль процентов, — прочитала Лера и даже чуть приподнялась. — Денис, ты видишь? Абсолютный ноль.
— Вижу. — Я, честно говоря, чуть не прослезился. — Вот это я понимаю, восемьдесят копеек за штуку.
Рядом со стрелкой сопротивления была вторая, «ПЛОТНОСТЬ СМЫСЛА». Она стояла уверенно, в зелёной зоне, и подрагивала, как стрелка спидометра на ровной трассе.
Лоток выехал. Я взял зажигалку, вышел с ней в коридор, щёлкнул. Серый огонь, тот самый. Я пошёл медленно, думая о табуретках. Лера стояла у двери и смотрела прямо на меня.
— Ну? — спросил я, стараясь не думать умных мыслей.
— Ты Денис с зажигалкой, — сказала она. — И выглядишь при этом так, будто у тебя запор.
Я посмотрел на пламя. Серое ещё пару секунд держалось, потом пожелтело и стало обычным. Самым банальным огоньком, которым поджигают сигареты у подъезда.
С конфетами вышло ещё обиднее. «Просто сладкое», комок карамели, вшили в него остаток пара Элеоноры. Стрелка сопротивления в ноль, плотность смысла в зелень, всё красиво. Лера положила конфету за щёку и открыла рот.
— Ла-а-а…
Голос вышел огромный, оперный, от него зазвенели кварцевые иллюминаторы «Вектора». Фина выронила мешок. А через пять секунд звук сдулся, как шарик, и Лера закончила уже своим обычным голосом:
— … а-а. Всё. Кончилось.
Я вернулся к панели. Стрелка «ПЛОТНОСТЬ СМЫСЛА» лежала на нуле. Я сунул в лоток следующую конфету, пресс сел, стрелка поползла вверх. Вынул конфету, отошёл на шаг, и стрелка упала прямо у меня на глазах, мягко, без рывка, как будто кто-то аккуратно её придавил пальцем.
— Оно вытекает, — сказала Лера. — Мы вшиваем, а оно уходит. Как вода в песок.
— Или китаец подсунул брак, — сказал я.
Мы посмотрели друг на друга и одновременно посмотрели на дверь, где стояло ведро.
Самое мерзкое я заметил не сразу.
Я сел за кассу, перепроверить выручку и понял, что не хочу. Не в смысле «лень», а именно не хочу: деньги лежали передо мной стопкой, и мне было на них плевать. Совершенно. Я смотрел на пятитысячные, как на квитанции за чужой газ. Где-то внутри шевельнулась паника, вяло, будто тоже не очень хотела.
— Толик, — позвал я. — Пива плеснуть?
Банка помолчала. Пузыри поднимались медленно, по одному.
— Не-а, — сказал Толик. — Чё-то неохота, Крот.
Вот тут меня проняло. Толик за всё время ни разу не отказался от пива. Даже когда в магазин ломились твари, он между угрозами успевал попросить «капельку для храбрости». А сейчас он висел в рассоле, глядел в стенку и, кажется, даже укроп ловить перестал.
— Толик, ты вообще нормальный?
— Нормальный, — согласился он без всякого энтузиазма. — Просто как-то… ну, чё его пить. Всё равно ж кончится.
Я пошёл искать Фину. Она мыла банки. Я дал ей двадцать штук, так мы договорились ещё в прошлую смену, двадцать банок, ровный счёт. Чистых стояло одиннадцать. Двенадцатая была у неё в руках, и она её не мыла. Просто держала под струёй и смотрела, как течёт вода.
Лера подошла сзади и тихо взяла меня за рукав.
— Денис. У неё руки горячие. Я дотронулась.
У Фины руки никогда не бывают горячими. Кожа у неё как у мороженой рыбы, это знали все, включая Котю. Я вспомнил, что говорил Штерн. Если она бросает дела, не закончив, давление растёт. А если ей вообще ничего не хочется заканчивать…
— Фина, — сказал я громко и бодро, как тренер детской секции. — Двенадцать. Давай, двенадцатая, губкой изнутри, по кругу. Вот. Ставь. Тринадцать. Берём.
Она моргнула и начала тереть. Медленно, но начала. Я стоял рядом и считал вслух до двадцати, и каждый номер выдавливал из себя, потому что мне тоже ничего не хотелось. Даже спасать её. Вот это и было страшнее всего: я понимал головой, что надо, а внутри было ровно и пусто, как на парковке «Ашана» в три ночи.
На двадцатой банке Фина выдохнула. Лера потрогала её запястье и кивнула: остывает.
— Обход, — сказал я. — Весь магазин, от рольставен до шахты. Прямо сейчас, пока мы ещё хоть чего-то хотим.
Шли цепочкой. Лера впереди с кулоном на вытянутой руке, за ней Котя, за ним Фина с ведром, я замыкающим со шваброй. Торговый зал, касса, сигаретный шкаф, Нижний ящик. Подсобка, щитовая, хламовник с душевой. Склад, шахта, сетка подъёмника. Обсидиан ни разу не похолодел. Котя шёл с видом кота, которого зачем-то вывели на экскурсию по собственной квартире, и ни на что не шипел.
— Если это и аномалия, то какая-то нестандартная, — сказала Лера, когда мы вернулись к кассе. — Камень реагирует на то, что давит. На голод, на злость, на Правило. А тут ничего не давит, а скорее наоборот…
— Всасывает, зараза, — сказал я.
Она кивнула, достала свой чёрный блокнот, щёлкнула серебряным замочком и начала листать с конца к началу. Страницы шли от аккуратного взрослого почерка к школьному, потом к совсем детскому, крупному, с наклоном не в ту сторону. На одной странице она остановилась.
