Теневой Капитал (СИ), стр. 21
— Какого человека?
— Сотрудника. Будет приходить раз в неделю и разбирать архив. Под вашу диктовку исправлять ошибки в переводах. Ровно, аккуратно, ручкой. И стопки разложит, и корешки выровняет. У неё почерк…
Я осёкся, потому что понятия не имел, какой у Фины почерк. Я ни разу не видел, чтобы она писала.
Лера пришла на помощь.
— Она вымыла ванну в квартире так, что кафель отражает лучше зеркала, — сказала она. — Если она возьмёт ручку, буквы будут стоять по линейке.
Семёныч перевёл взгляд на Фину. Фина посмотрела на него, потом на полку, потом на меня.
— Хочешь? — спросил я её. — Тут много работы. Очень много. Сорок восемь лет никто не разбирал.
Фина медленно кивнула. А потом встала, подошла к брезенту, вытащила верхний журнал и раскрыла его.
На развороте позировала блондинка, перекинув ногу через спинку плетёного кресла и запрокинув голову. Фина посмотрела на неё внимательно, с тем же выражением, с каким разглядывала инструкцию к душевой кабине. Потом положила журнал на стол, отошла к стене и перекинула ногу через спинку табуретки. Запрокинула голову. Повернулась, проверила по картинке, поправила локоть.
— Фина, — сказал я. — Опусти ногу, пожалуйста.
Фина перелистнула страницу. Там была брюнетка, лёжа на животе, подбородок на ладонях, пятки вверх. Фина начала опускаться на ковёр с оленями.
— Фина! — Я встал. — Стоп. Задача отменяется. Это… это просто картинки. Их не надо повторять.
Фина замерла на полпути, наклонила голову и посмотрела на меня с искренним непониманием. Мол, а зачем тогда их рисовали. Потом послушно выпрямилась, закрыла журнал и положила его обратно на стопку, выровняв края.
Семёныч всё это время сидел с абсолютно невозмутимым лицом и пил чай.
— Хорошая девочка, — сказал он. — Понятливая.
Ага, подумал я. Вот прямо слишком понятливая. Отпусти её сюда одну раз в неделю, и через месяц она будет знать наизусть все позы с восьмидесятого года, а Семёныч ей ещё объяснит, что так в архивах положено работать. Она поверит. Фина ж всему верит, что ей говорят с серьёзным лицом.
Нет уж. Одну я её к этому деду-плейбою не пущу ни за какие поддоны.
Лера, кажется, подумала то же самое, только быстрее.
— Есть условие, — сказала она. — Фина приходит только с кем-то из нас. С Денисом, или со мной, если Денис занят. Одна не ходит.
— А ты, внучка, что, мне не доверяешь?
— Я никому не доверяю, Пётр Семёнович. — Лера улыбнулась ему своей лучшей университетской улыбкой, той, после которой парни на потоке неделю не решаются подойти. — И дело вовсе не в вас. Это я так устроена.
Семёныч подумал, потом крякнул и протянул мне сухую фиолетовую ладонь.
— По субботам, — сказал он. — И чтоб чай свой носили, мой кончается.
— И рассол, — сказал я, подумав про «толянуху». После «толянухи» Семёныч точно подобреет.
Дед посмотрел на меня поверх очков, и мне показалось, что за линзами что-то потеплело.
— И рассол, — согласился он. — Ладно, внучек. Пиши.
Он придвинул ко мне раскрытый журнал учёта за этот год. Я взял его карандаш и вывел в графе «Наименование»:
«Тара порожняя многооборотная (поддоны советские, тяжёлые). Возврат поставщику. 2 016 кг».
Семёныч наклонился, посмотрел и поморщился так, будто я пролил чай на ковёр.
— Внучек. Это что за буква?
— «Ж». Тяжёлые.
— Это не «ж», это паук раздавленный. Ты в школе чем писал, вилкой? Перепиши.
Я переписал. Он посмотрел ещё раз, вздохнул, взял карандаш сам и трясущейся рукой обвёл мою «ж», сделав её ещё хуже.
— Ну вот, — сказал он удовлетворённо. — Теперь видно.
Потом он постучал карандашом по краю журнала.
— Запомни, внучек. Поднимаю я всегда с гудком. Три гудка, значит, поддон мой, чистый, я его своими руками собирал. Два гудка, значит, кто-то подсел по дороге. Не моё. Тогда ты к поддону не подходи, пока сам не уйдёт. Понял?
Я все это, конечно же знал, но объяснять ничего не стал и просто кивнул. И спросил:
— А если не уйдёт?
— Уходит, — сказал Семёныч. — Всегда уходит. Только не всегда туда, куда хочется.
Архив Фине показали под самый конец, когда тётя Люба уже начала сигналить из вагона.
Это было отдельное помещение за диспетчерской. Длинное, низкое, с потолком из бетонных балок, и всё, от пола до этих балок, было занято стеллажами. Амбарные книги, папки, коробки с накладными, перевязанные бечёвкой пачки копирки, журналы. Не только «Плейбой», там были «Работница», «Крокодил», «Техника молодёжи», «Бурда моден» и что-то немецкое с танками на обложке. Всё вперемешку и криво переведенное, если журнал был иностранный.
Фина остановилась на пороге.
Я видел её лицо в свете «летучей мыши». Оно не изменилось, Фина вообще редко меняется в лице. Но у неё приоткрылся рот, совсем чуть-чуть, а пальцы, висевшие вдоль тела, перестали дрожать. Совсем перестали. Как будто у неё внутри наконец-то что-то встало на место.
Она прошла вдоль стеллажа, медленно, ведя пальцами по корешкам. Не поправляла, просто трогала. Пятьдесят лет незакрытых циклов. Пятьдесят лет ящиков, поставленных не так, накладных без подписи, журналов, засунутых куда попало. Для неё это было как для меня найти под паркетом ещё один мешок червонцев. Или нет, даже лучше. Деньги кончаются, а тут работы хватит на всю жизнь.
Потом она начала выравнивать. Вытащила один журнал, второй, поставила их по годам. Подравняла стопку «Крокодилов». Переложила пачку копирки так, чтобы бечёвка смотрела наружу.
Семёныч стоял рядом со мной, держал лампу и смотрел на неё. Я впервые видел, чтобы он смотрел так… ну как дед смотрит на внучку, которая впервые самостоятельно накрыла на стол, и неважно, что вилки лежат не с той стороны.
— Ты её береги, внучек, — сказал он тихо.
— Я берегу.
— Нет. Ты её используешь. А надо беречь. Это разные вещи.
Я хотел огрызнуться… но всё же не стал. Потому что он был прав, а когда кто-то прав, огрызаться дорого.
Фина дошла до дальнего стеллажа и вытянула оттуда журнал. Тонкий, потрёпанный, с выцветшей обложкой. Я увидел цифры года: 1978. Она раскрыла его посередине, там, где вклеен был машинописный перевод.
И замерла.
Не так, как замирала обычно, наклонив голову, с вопросом. А по-другому. Совсем прямо, без движения, будто её выключили из розетки. Даже дыхания не было слышно.
— Фина? — позвал я.
Она закрыла журнал. Аккуратно, двумя руками, как закрывают коробку, в которой что-то шевелится. Положила его обратно на полку, но не поставила в ряд, а оставила плашмя, сверху, отдельно от всех. И сделала шаг назад. Потом ещё один.
Лера подошла и, не трогая журнал, приподняла обложку пальцем. Я заглянул ей через плечо.
На развороте была девушка. Обычная для таких журналов, рыжая, с длинными волосами, сидела на краю какого-то металлического ящика, вроде верстака или станины. Поза как поза. Одна рука опиралась на ящик за спиной. Вторая была вытянута вперёд, ладонью от себя, пальцы чуть растопырены.
Как будто она кого-то отталкивает. Или придерживает дверцу.
Лера опустила обложку.
— Ничего особенного, — сказала она ровно.
— Ну да, — сказал я. — Ничего.
Фина стояла у входа в архив, спиной к стеллажам, и смотрела на свою правую ладонь. Потом сжала её в кулак и убрала в карман толстовки.
Семёныч ничего не сказал. Только потом, когда мы уже шли к вагону, он отстал на шаг, вернулся в архив, и я услышал, как скрипнула полка. Он переставил журнал куда-то, где его нельзя было увидеть с порога.
Ладно. Нечего об этом думать. Сейчас надо разгрузить товар. Надеюсь, все поднимется на склад без происшествий.
Обратно тётя Люба повезла нас коротким путём. Оказалось, что спираль раздваивается на третьем витке, и вторая ветка выводит прямо к гаражам у моего ларька… если не бояться, что тебя на стыке чуть-чуть размажет по времени.
