Теневой Капитал (СИ), стр. 20
— Это что, оптоволокно? — не выдержал я.
— Оптоволокно, — кивнул Семёныч, разливая чай. — Сто мегабит. Мальчик из «Ростелекома» провёл в двенадцатом году. Заблудился, пришёл ко мне, я его чаем напоил, он мне провёл. Хороший мальчик, вежливый.
— А потом что с ним стало?
— А потом он ушёл, — уточнил Семёныч, заметив моё лицо. — В смысле, наверх ушёл. Что ты на меня так смотришь, внучек? Я ж не Промтех. Я людей не ем, только записываю.
Это прозвучало как-то не очень успокаивающе, но чай был хороший, крепкий, с чабрецом, и я взял стакан.
Сначала мы говорили о ерунде. О том, что поддоны в последнее время приходят мокрые, потому что на четвёртом стволе течёт. О том, что Промтех повадился лазить через вентиляцию, а Особняк в ответ пустил в коллектор фиолетовый туман, и туман этот пахнет палёными семечками и портит этикетки. Семёныч ругался на обоих одинаково, без злобы, как ругаются на погоду.
А потом я спросил про Влада.
Семёныч поставил стакан и некоторое время помешивал ложечкой чай, хотя сахар уже давно растворился.
— Приходил, — сказал он. — Этой же дорогой приходил. Сперва с Любашей, потом один, пешком, по путям. Договаривался на тару.
Мы с Лерой переглянулись.
— На какую тару? — спросила Лера.
— На ту самую, внучка. Возврат порожней тары поставщику. — Семёныч хмыкнул. — Думаешь, твой Денис первый умный нашёлся? Нет. Влад тоже умный был. Рассол мне носил, огуречный, со смородиновым листом. Мамкин, говорил. Хороший рассол.
— Какой он был? — Я сам не понял, зачем спросил. Вопрос вырвался.
— Приличный, — подумав, сказал Семёныч. — В душу не лез. Лишнего не спрашивал. Сядет, чаю выпьет, поможет ящики переставить и уйдёт. Вот ты, внучек, уже три вопроса лишних спросил, а он за полгода ни одного.
— Я любознательный.
— Скорее нервный. Так-то разные вещи.
Он помолчал, глядя в чай.
— Ниже он хотел, — сказал Семёныч наконец. — На третий горизонт. Где воды много. Всё расспрашивал, как туда пройти, где спуск, не затоплен ли. Я ему говорил: там у вас рельсы кончаются, а у меня нет. Мне туда можно, а вам нельзя. А он смеялся и говорил: ну так проводите меня, Пётр Семёныч, у вас же рельсы.
— Проводили?
— Нет. — Семёныч поднял на меня глаза, и линзы очков блеснули так, что я не увидел за ними зрачков. — Не успел. В октябре он перестал приходить. А на третьем я сам давно не был. Нечего мне там делать. Оттуда и без того в последнее время…
Он махнул рукой, так и не закончив.
На этом он разговор про Влада закрыл, просто взял и закрыл, как ящик. Я почувствовал, что если полезу дальше, ящик прищемит мне пальцы.
К делу мы перешли на втором стакане.
Я разложил всё честно. Две тонны шестнадцать килограммов пустого пластика и карамели. Через дверь нельзя, только через ствол, если оформить как тару. Подъём в шесть, вместе с обычной поставкой.
Семёныч слушал, кивал и что-то черкал в тетрадке. Потом отложил карандаш.
— Поднять подниму, — сказал он. — Это не вопрос. Вопрос в журнале.
Он кивнул на полку над столом. Там стояли амбарные книги, толстые, в коленкоровых переплётах, корешками наружу. На каждом корешке белой краской был выведен год. Я начал считать и сбился где-то на тридцатых.
— Всё, что проходит через ствол, я записываю, — объяснил Семёныч. — Каждую единицу. Что, сколько, откуда, кому. Это моя должность. Без записи груза нет, а раз груза нет, его и поднимать нельзя. А журнал, внучек, читают.
— Кто?
— Сам, — сказал Семёныч. — Директор. Каждое утро в семь ноль-ноль страница переворачивается. Не я переворачиваю, сама. Значит, прочитано. Если я запишу «две тонны пластика», он прочитает «две тонны пластика». А у тебя, внучек, по накладной сегодня что? Молоко, хлеб, дизель. Он спросит, откуда пластик. И правильно спросит.
— А если записать «тара»?
— Если записать «тара», он прочитает «тара». — Семёныч пожал плечами. — Только я ведь записываю, как есть. Я не вру в журнале. Сорок восемь лет не врал.
— Какое ж враньё? Это многооборотные поддоны. Советские. Тяжёлые.
Семёныч посмотрел на меня поверх очков долго и с интересом, как на новую модель погрузчика.
— Внучек, — сказал он. — Я эти поддоны сам сбивал. Я знаю, сколько они весят. Двадцать два кило штука. Чтоб набрать две тонны, тебе их надо девяносто два. А у тебя бусины.
— Бусины без отверстия, — поправил я. — Это важно.
Лера рядом тихо хрюкнула в стакан.
Я начал торговаться. Деньги Семёныч не взял («куда мне, внучек, я сорок восемь лет в одной комнате живу, мне чай раз в месяц Любаша спускает»). Драже «Овацию» тоже не взял («петь мне некому, а говорю я и так хорошо»). Квас (я его с собой прихватил на всякий, чтобы выпить в 3:33) понюхал, сморщился и вернул.
Я перебрал весь Нижний ящик, всю свою наличку и половину каталога Терминала, и на всё получал одно: «не надо, внучек».
А потом я заметил, куда он смотрит, когда говорит «не надо».
Семеный смотрел в угол. Там, под брезентом, лежала гора. Неровная, высотой мне по пояс, и из-под края брезента торчали глянцевые уголки.
— А это что? — спросил я.
Семёныч порозовел. Вот прямо порозовел, впервые за весь вечер, как будто внутри у него включили маленький обогреватель.
— Это коллекция, — сказал он с достоинством. — Тебе неинтересно.
Лера встала, подошла и приподняла брезент двумя пальцами. Опустила. Повернулась ко мне. Лицо у неё было идеально каменное, но в уголке рта что-то дрожало.
— Денис, — сказала она. — Это «Плейбой».
— Это журналы, — поправил Семёныч. — Сорок восемь лет подшивки. С переводами.
Объяснял он долго и подробно. В семидесятые и восьмидесятые фарцовщики гнали эти журналы через ствол. Вместе с «Опалом», мохером и болгарскими сигаретами. А чтобы журнал можно было продать подороже, в него вклеивали перевод. На машинке, через копирку, на папиросной бумаге. И переводили, по словам Семёныча, «кто во что горазд».
— Вот смотри. — Он вытащил из-под брезента журнал, раскрыл на середине. Между глянцевыми страницами торчал вкладыш, серый, полупрозрачный, с бледными машинописными буквами. — Тут в оригинале «she enjoys long walks on the beach». А они что написали? «Она любит длительные прогулки по пляжу ВДНХ». Какой ВДНХ, внучек? Где там пляж? А вот тут, — он перелистнул, — «turn-ons» перевели как «включатели». Включатели! Будто она торшер!
— Так вы и исправьте, — сказал я. — Вы же знаете, как правильно.
— Знаю. Я в интернете оригиналы смотрю, по оптоволокну. — Семёныч вытянул руку над столом. Пальцы тряслись мелко и часто, как у человека, который пятьдесят лет таскал ящики. — А исправить не могу. Видишь? Напишу криво, будет некрасиво. Эстетику испорчу. А переписывать некому.
Он помолчал и добавил, глядя в сторону:
— Ну и на девок, конечно, тоже приятно глянуть, на бумаге, а не на этом, на экране. Но это так, бонус. Ты не подумай, внучек, я не извращенец какой.
— Я и не думаю, — сказал я честно. — Просто девок сейчас и в интернете полно. На любой вкус. Хоть с переводом, хоть без.
Семёныч посмотрел на меня с глубокой жалостью.
— В интернете, внучек, девка пиксель, — сказал он. — А тут она бумага. Её типография трогала. В ней энергетика. Ты вот кассу как считаешь, на калькуляторе или руками?
— Руками, — признал я.
— Вот. А почему?
— Потому что руками честнее.
— Ну и вот, — сказал Семёныч и убрал журнал обратно под брезент, бережно, корешком к корешку.
Фина за всё это время не сказала ни слова, как обычно, да и почти не двигалась. Она сидела на краю табуретки и смотрела на полку с амбарными книгами. Корешки стояли неровно. Один торчал на сантиметр вперёд, другой завалился набок, третий был поставлен вверх ногами, и цифры года читались задом наперёд.
Я видел, как у Фины подрагивают пальцы на коленях. Ей до смерти хотелось встать и поправить.
— Пётр Семёныч, — сказал я. — А если вам дать человека?
