Теневой Капитал (СИ), стр. 19

Такая же стояла на план-доске Влада в 0-бис. Тем же печатным, ровным почерком, который я сегодня видел в описи под строчкой «Для Ф.».

Лера тоже увидела. Её рука нашла моё запястье, туда, где часы. Часы тикали правильно.

Ещё полвитка, и впереди открылась платформа. Освещённая, с жёлтыми лампами в решётчатых плафонах, с бетонным краем, выкрашенным в чёрно-жёлтую полосу. На платформе штабелями стояли деревянные поддоны, старые, тёмные от времени, и на торце каждого было выжжено клеймо: «1978».

Вагон остановился у края. Тётя Люба сняла руку с контроллера и долго молчала.

— Всё, сынок, — сказала она наконец, и её великий оперный голос впервые за всё время звучал тихо. — Дальше хода нет. Я дальше никогда не ездила. Нам сюда разнарядку давали, до платформы. А что там за ней, я не знаю. Никто не знает. Разве что Директор ваш в курсе, да те, кто на него тут работают…

Фина подошла к окну и прижалась к нему лбом. Шишки у неё под шапкой чуть приподнимали капюшон

И тогда из темноты за платформой, оттуда, куда не доставали ни лампы, ни фары, раздался голос. Вежливый, старческий, женский. Я его узнал сразу, хотя слышал всего один раз, из шахты, когда подземные коммуникации скрутило в «ленту Мё» и меня просили открыть щеколду на «лекцию».

— Денис. Вы опоздали на лекцию. Я начала волноваться.

Я сглотнул. Во рту было сухо, как в щитовой после ночи на генераторе.

Голос шёл из темноты за платформой, из той её части, куда не дотягивались ни жёлтые плафоны, ни фары вагона. Вежливый, тёплый, с лёгкой бабушкиной хрипотцой. Таким голосом в библиотеке просят сдать книжку, которую ты держишь у себя с позапрошлого года, и тебе сразу становится стыдно, хотя тебя ещё ни в чём не обвинили.

В прошлый раз этот голос просил меня открыть дверь подъемника. Впустить кого-то там на лекцию.

— Не отвечай, — шепнула Лера. Кулон у неё под пальцами побелел от инея целиком, до самой цепочки.

— Я и не собирался.

— Ты рот открыл.

— Я зевнул. Нервно.

Тётя Люба медленно, без единого лишнего звука вытянула лом из-под мышки и положила его поперёк колен. Фина отлипла от окна и встала в проходе. Наушники она так и не сняла, но голову наклонила вбок, как Котя, когда слышит чужие шаги.

— Денис, — снова позвала темнота, и в голосе появилась обида. — Ну что же вы. Я специально задержалась. Даже принесла мел.

Я начал прикидывать варианты. Двери вагона закрыты. Обратно по спирали ехать минут десять, если тётя Люба не будет тормозить на витках. «Заря» осталась в ларьке, у меня только мультитул, а в мультитуле нет функции «против бабушки из шахты».

А потом в темноте что-то произошло.

Сначала раздался скрип. Длинный, мерзкий, как мелом по доске, когда его держат неправильно, торцом. Потом шарканье, быстрое, много ног сразу. Потом бабушкин голос сказал «ой» и на середине этого «ой» сломался, съехал вниз, в молодой мужской тенорок, и тенорок завизжал. Что-то тяжело и мокро шлёпнулось о бетон. Хрустнуло. Звякнуло железо, будто уронили связку ключей. Кто-то сказал «пшёл, пшёл» спокойно и даже лениво, как говорят курице, залезшей в огород.

Потом всё стихло.

Мы сидели и слушали тишину. Калорифер гудел, ландыши пахли. Фина так и стояла в проходе, только теперь уже не наклоняла голову, а смотрела прямо в темноту, ровно в одну точку, и я на всякий случай громко сказал:

— Фина, у тебя шнурок развязался.

Шнурок у неё не развязался. Но она посмотрела вниз, проверила, завязала его заново, на два узла, и немного расслабилась.

Глава 7

Второй Горизонт

Из темноты послышались шаги. Медленные, шаркающие, в тапках. И бормотание.

— … совсем страх потеряли, ироды. Третий раз за месяц. Третий! Я им что, проходной двор? Я им что, кафедра? Ходят, понимаешь, голос у вахтёрши казённый напялили и ходят. Я-то знаю, как с этой падалью… Я-то с семьдесят девятого года знаю…

На платформу вышел старик.

Невысокий, сухой, в синем рабочем халате, застёгнутом на все пуговицы. На носу очки с толстыми линзами, перемотанные на дужке синей изолентой. За ухом карандаш. Пальцы фиолетовые, будто он полвека перекладывал копирку и ни разу не помыл руки. В одной руке он держал керосиновую лампу «летучая мышь», а в другой волок за рукав скомканный белый лабораторный халат. Пустой. Из кармана халата сыпалась меловая крошка.

Старик подошёл к краю платформы, бросил халат в оцинкованное ведро, стоявшее у штабеля, и вынул из кармана огрызок мела. Посмотрел на него с отвращением, как на окурок в цветочном горшке, и тоже кинул в ведро.

Потом достал из-за уха карандаш, из другого кармана тетрадку, лизнул грифель и что-то записал.

— Списано, — сказал он сам себе. — Бой при транспортировке. Одна единица.

Только после этого он поднял лампу и посмотрел на наш вагон.

— Ну? — спросил он. — Чего сидим? Открывай, Любаша. Я ж вижу, что это ты. Ландышами на весь горизонт несёт.

Тётя Люба уставилась на него так, будто увидела покойного мужа.

— Ты меня откуда знаешь, дед?

— А кто тебе в восемьдесят шестом мохер грузил? Ящиков шестнадцать было. Ты ещё ругалась, что криво стоят.

— Так они и стояли криво!

— Стояли ровно. Это ты молодая была, тебе всё криво было.

Тётя Люба открыла рот, закрыла и молча нажала кнопку дверей.

Старик назвался Петром Семёновичем. Кладовщиком.

— Кладовщик… Кладовщики… Ну то есть которые подземные кладовщики? — уточнил я, вылезая на платформу. — Которые развозят товар по коридору и поднимают на подъёмнике. Мне Директор про вас рассказывал. Что вас там бригада, что гидравлику зеки при Брежневе монтировали, что кладовщики иногда пьют.

— Я не пью, — сказал Пётр Семёнович с достоинством. — Я токма по чаю. А бригада вот она, — он показал на себя карандашом. — Вся. Сорок восемь лет принимаю и отгружаю, в шесть ноль-ноль. Тебе, внучек, и не только тебе.

— А кому ещё?

— А это, внучек, коммерческая тайна. Вот ты бы тоже не стал рассказывать первому встречному, кому квас продаёшь.

Я не стал спорить. В его словах была кассовая логика, а кассовую логику я уважаю даже у тех, кто только что закатал в ведро лаборанта Промтеха… или кто там бабкиным голосом разговаривал.

Вблизи Семёныч оказался странным. Не страшным, а именно странным, как старая вещь, которой давно пользуются не по назначению и она к этому привыкла. Моргал он редко и всегда одновременно с тем, как ставил точку в тетрадке. Пахло от него типографской краской, сургучом и чаем с чабрецом. А когда он поворачивался спиной к лампе, его тень на стене ложилась не человеческая, а прямоугольная, с полочками, как у стеллажа.

Функция, подумал я почему-то. Просто функция, которая за сорок восемь лет обросла привычками, халатом, очками и мнением о том, как ставить ящики.

— А это кто? — Семёныч ткнул карандашом в Леру.

— Валерия, — сказала Лера сама. — Научный отдел.

— Учёная, значит. — Он сощурился. — Мел есть?

— Нету.

— А ну покажи руки.

Лера показала. Он осмотрел их через очки, кивнул и перевёл карандаш на Фину. Фина стояла за моим плечом, в наушниках, в шапке с помпоном, и смотрела на него очень внимательно. Слишком внимательно. Так она смотрела на Эрранти перед тем, как поймать её кулак.

Семёныч долго смотрел на неё в ответ. Потом снял очки, протёр их полой халата и надел обратно.

— А ты, дочка, вообще не по накладной, — сказал он мягко. — Ну ничего. Бывает. Пойдёмте, чего на сквозняке стоять. Любаша, ты тоже иди, не бойся. Чайник горячий.

— Я от вагона не отхожу, — отрезала тётя Люба.

— Ну и сиди, — легко согласился Семёныч. — Я тебе в окошко подам.

Жил он прямо там, на втором горизонте, в бывшей диспетчерской за платформой. Комнатка была чуть больше моей подсобки, но в ней хотелось остаться. На полу лежал выцветший ковёр с оленями. Под потолком висел зелёный абажур. На столе стоял чайник со свистком, гранёные стаканы в подстаканниках, радиоприёмник «Океан» и, что меня добило окончательно, современный монитор с клавиатурой. От монитора в стену уходил тонкий жёлтый кабель.