Теневой Капитал (СИ), стр. 18

— Мне Толик что-то такое говорил, — вспомнил я. — Что под промзоной есть пути, по которым в восьмидесятые дефицит катали. Он «вроде слышал».

— Толик много чего слышал. — Тётя Люба фыркнула мелодично, как флейта. — У Толика уши были как локаторы. Пока при голове уши были. А, ну они и сейчас при голове, у него ж только голова и осталась… Ладно. Поехали, начальник. Только держитесь, там стыки.

Вагон тронулся. Фина села на мешки карамели, развязала один и запустила внутрь руку. Достала горсть, разложила на ладони. Карамельки были все разные: одна как запятая, другая как кривой ноготь, третья вообще как маленький мятый билетик. Фина попробовала разложить их по форме. Не вышло, потому что одинаковых не было. Она попробовала ещё раз, по размеру, и опять не вышло. Лицо у неё стало растерянным, и пальцы начали подрагивать.

Лера заметила раньше меня.

— Фина, — сказала она. — Там у тёти Любы иконка над стеклом пыльная. Протри, пожалуйста. Только аккуратно.

Фина ссыпала карамель обратно, завязала мешок двойным узлом и пошла протирать иконку. Я посмотрел на Леру. Лера пожала плечами.

— Она пустые вещи не любит, — сказала она. — Их нельзя закончить.

У Литейного корпуса туман стоял низко, по колено, и рельсы уходили в него, как в молоко. Тётя Люба трижды свистнула в свисток. Туман нехотя раздался. А на путях, прямо посреди колеи, стоял человек.

Тётя Люба затормозила. Не резко, но сразу, всем весом двадцатитонного вагона, и меня бросило на коробку с вешалками.

— Ты чего? — спросил я. — Объехать нельзя?

— По рельсам? — Тётя Люба посмотрела на меня как на дурачка. — Контроль на линии, сынок. Контроль на линии святое. Это устав.

Двери вагона открылись сами, с шипением. Человек вошёл.

Форма на нём была новая. Тёмно-синяя куртка со светоотражающими полосами, на груди нашивка «ГУП», фуражка с кокардой, на бейдже вместо фамилии пусто. Совсем не та, что в метро, где была ещё советская шинель. А вот лица под фуражкой не было. Гладкая поверхность, как у пластикового манекена до покраски, только чуть влажная. Вместо правой кисти из рукава торчал компостер. Старый, красный, трамвайный, с зубастыми челюстями.

Лера взялась за кулон и сразу отдёрнула руку. Я увидел на её пальцах иней.

— Это он? — шепнул я. — Тот, из метро?

— Не знаю, — так же шёпотом. — Форма другая. А ощущение то же.

Ощущение было такое, будто у меня кто-то пересчитывает зубы, не открывая мне рот.

Голос шёл не из Контролёра, а из динамиков вагона, хотя у тёти Любы динамики не работали с девяносто восьмого года.

— Провоз багажа сверх нормы ручной клади. Две тысячи шестнадцать килограммов. Оплатите провоз багажа. В противном случае будет произведена высадка с изъятием.

Тётя Люба положила руку на лом. Фина повернулась от иконки и встала, и я быстро шагнул между ней и проходом, потому что меньше всего мне сейчас было надо, чтобы стажёр вынесла контролёра ГУП через лобовое стекло вместе с иконкой.

— Высадка у него, — тихо сказала Лера, — это не на остановке.

— Я догадался. Сколько он с нас сдерет?

— Неважно. Денис, слушай. — Она говорила быстро, тем голосом, каким диктуют номер телефона, пока не забыл. — Я после метро про них искала. Нашла. Контролёр не может штрафовать того, у кого есть билет. Даже если билет недействителен по другой причине. Он проверяет только наличие. Наличие, понимаешь? Не правильность.

Я понял.

— Тёть Люба! Багажные талоны есть?

Тётя Люба моргнула, потом нырнула под контроллер и полезла в ящик. Оттуда полетели рукавицы, пачка «Беломора», моток изоленты, огрызок рулета с повидлом. Потом она выпрямилась с пачкой в руке, перетянутой зелёной аптечной резинкой.

— Вот. С восемьдесят третьего лежат. Списать забыли.

Талоны были жёлтые, на газетной бумаге, с надписью «БАГАЖНЫЙ ТАЛОН. СТОИМОСТЬ 5 КОП.» и гербом. Я пересчитал по краю, быстро, как пачку купюр на кассе. Ровно сто сорок.

Компостер висел на стенке у двери, советский, тяжёлый. Я сунул первый талон в щель и дёрнул рычаг. Талон пробился с хрустом, оставив дырочки неровным узором. Я протянул его Контролёру.

Гладкое лицо наклонилось к талону. Компостер-рука щёлкнула челюстями в воздухе, как будто сверяла. Пауза. Долгая, секунд на десять.

— Талон предъявлен, — сказал динамик.

— Второй, — сказал я и пробил второй.

К двадцатому я поймал ритм. Сунуть, дёрнуть, протянуть. Контролёр наклонялся, щёлкал, замирал. Каждый раз замирал, потому что обязан был проверить. Билет есть билет. Проверка есть проверка.

— И-и-и пробил! — комментировал я на тридцать первом, как футбольный комментатор, у которого выходит последний матч перед пенсией. — Пробил, тёть Люба, он пробил! Тридцать один, счёт открыт, трибуны ревут!

— Не ори под руку проверяющему, — строго сказала тётя Люба, но в голосе у неё звенело что-то очень довольное.

Лера считала вслух. Фина забирала у Контролёра проверенные талоны и складывала их в стопку на скамье, уголок к уголку, и я видел, как у неё разглаживается лицо. Хорошая задача. Талонов много, все одинаковые, все можно выровнять.

На шестидесятом у Контролёра впервые скрипнула челюсть компостера. На восьмидесятом пауза растянулась до пятнадцати секунд. На девяностом по гладкому лицу пошла складка, неглубокая, как на простыне. Я подумал, что если у этой штуки есть эмоции, то сейчас она испытывает то же, что я на инвентаризации в шесть утра, когда в накладной четыреста строк, а сканер сел.

— Сто пятнадцать, — сказала Лера. Голос у неё сел.

— Сто шестнадцать, — сказал я и пробил. Рука уже болела. — Давай, родной. Давай, мы с тобой одной крови, мы оба считаем то, что никому не нужно.

На сто девятнадцатом Контролёр не наклонился. Постоял. Компостер медленно опустился вдоль тела, как опускается рука у человека, который понял, что спорить бесполезно.

— Багаж оформлен, — сказал динамик. — Претензий нет.

— Там ещё двадцать один остался, — предложил я. — Может, для порядка добьём?

— Денис, — сказала Лера, сделав страшные глаза.

— Понял, молчу.

Перегруженный плюс задушенный Контролёр развернулся к выходу. В дверях он остановился и повернул гладкое лицо к табличке с номером вагона, белой эмалевой, «604». Стоял так секунды три, и на гладкой поверхности, как на запотевшем стекле, проступили и пропали три цифры. Потом он вышел в туман и исчез.

Двери закрылись.

— Он запомнил номер, — сказала Лера.

— Пусть запоминает, — тётя Люба налегла на контроллер. — Меня вся Изнанка помнит, мне не жалко.

А я сел на мешок и попытался понять, почему сто девятнадцать. Две тысячи шестнадцать на сто девятнадцать не делилось. Сто девятнадцать делилось только на семь и на семнадцать, и ни то, ни другое мне ничего не говорило, и это бесило меня больше самого Контролёра.

Почему-то меня злили числа, которые ничего не говорят. От них всегда потом что-нибудь прилетает.

Ворота промзоны были ржавые, высокие, с остатками надписи «…ГИДРАВЛ…» по верху. Они стояли закрытые, но не запертые. Тётя Люба сказала, что сама к ним не пойдёт: «мне от рельсов далеко нельзя, я потом обратно не найду, где у меня вагон». Ворота открыла Фина. Подошла и развела створки руками так, что петли взвыли на весь пустырь, и вернулась, отряхивая ладони друг о друга.

За воротами рельсы уходили под землю. Сначала прямо, в бетонную арку, а потом закручивались, и вагон пошёл вниз по спирали, медленно, визжа бандажами на каждом витке. Фары выхватывали стены: серый бетон, потёки, кабели в скобах, трафаретные стрелки, направленные вниз. Ландыши пахли всё сильнее, а снаружи, за стеклом, тянуло сыростью и машинным маслом, точно так, как тянет из моей шахты на складе в шесть утра.

На четвёртом витке фары упёрлись в стену, и я увидел надпись. Белой краской, крупно, трафаретом, с засечками:

«2-й ГОРИЗ.»