Теневой Капитал (СИ), стр. 17
Лера смотрела в окно. На светофоре у Текстильщиков нас подбросило на трамвайных рельсах, и она, не глядя, вцепилась мне в плечо. Потом отпустила.
Через пару минут, на следующей кочке, Лера положила руку обратно и уже не убирала. Я сделал вид, что ничего не происходит, и Лера, кажется, тоже сделала вид, и так мы ехали оба, старательно ничего не замечая.
— Папа раньше сам диваны развозил, — сказала она через какое-то время. Тихо, в стекло. — Когда цех только открыл. У него был такой фургон, «Москвич», каблук. Мне лет пять было. Он брал меня с собой по ночам, потому что маме надо было спать, а я не спала. Клал меня сзади на поролон. Там рулоны поролона лежали, жёлтые, пахли клеем. И пел Высоцкого. Ужасно пел, вообще мимо всего.
Я молчал. Фонарь, темнота, фонарь.
— А я считала фонари, — продолжила Лера. — Решила, что если досчитаю все до одного, он не устанет. Ну, папа. Что не уснёт за рулём. Ни разу не досчитала, засыпала где-то на сороковом.
Она помолчала.
— Это не Правило, если что. Я их тогда ещё не писала. Просто я так делала.
Я ничего не ответил. Не потому, что нечего было, а потому что всё, что приходило в голову, было не то. «Прикольно», «у меня тоже батя», «а сейчас вы как». Всё это звучало бы как ценник на чужую вещь.
Я просто запомнил. Жёлтый поролон, клей, «Москвич»-каблук, сорок фонарей. Положил куда-то внутрь, на ту полку, где у меня лежат дедовы часы и запах общажного коридора в день, когда меня выселили.
Где-то у Кузьминок Лера уснула. Я понял это не сразу. Сначала её рука на моём плече потяжелела, потом голова съехала мне на плечо, и прядь пепельной чёлки щекотнула шею. От неё пахло полынью и немножко Садоводом, жареным маслом и картоном.
Плечо у меня затекло минут через десять. Я не пошевелился.
Рустам глянул в зеркало заднего вида.
— Не буди, — сказал он вполголоса. — Человек, который спит в «Газели», мне доверяет. Мне редко доверяют. В основном банк.
Я сидел и считал фонари. Дошёл до шестидесяти трёх, пока мы не свернули с освещённой улицы в промзону.
Депо у Литейного ночью выглядело так, будто его нарисовали два разных художника и не договорились. Половина была обычная: забор из бетонных плит, будка охраны, кривой фонарь, лужа на въезде. А за забором, там, где начинались пути, свет становился другим, желтее и гуще, и рельсы блестели так, словно их только что протёрли тряпочкой.
На стыке, у ворот, где асфальт переходил в шпалы, стоял вагон 604. Фары включены, печка, судя по запотевшим окнам, тоже. Из открытой двери тянуло ландышами так, что Лера проснулась ещё до того, как мы остановились, и сонно спросила, почему пахнет весной.
У подножки стояли тётя Люба и Фина.
Тётя Люба в своём оранжевом жилете держала лом под мышкой, как зонтик, и что-то очень энергично объясняла, рубя воздух свободной рукой. Фина в моей серой толстовке, в шапке от тёти Зины стояла смирно, сложив руки, и моргала.
— … А второй мой, Генка, вроде и нормальный был, — разносилось меццо-сопрано на всё депо, — вроде и рукастый, а как стрелку зимой переводить, так у него радикулит! А сейчас и того хуже, сейчас мужик пошёл, он тебе в телефоне сердечко поставит и думает, что всё, женился, обязательства выполнил! Ты понимаешь меня, девонька?
Фина кивнула. Медленно и очень серьёзно.
— Вот! Ты понимаешь! А они не понимают!
Потом Фина повернула голову и увидела «Газель». И меня, вылезающего из неё с затёкшим плечом.
Она сорвалась с места так, что тётя Люба осеклась на полуслове. Добежала, врезалась в меня и обняла. Сильно, но аккуратно, как обнимают человека, который может сломаться, и я в тот момент действительно мог. Руки у неё были ледяные даже через куртку. Пахло от неё «Шаумой» и хлебом.
— Ну всё, всё, — сказал я ей в шапку, похлопывая по плечам. — Соскучилась, что ли? Мы полдня всего не виделись.
Фина кивнула мне в плечо. Потом отпустила, шагнула к Лере и обняла её тоже. Лера на секунду окаменела, видимо, не ожидала, а потом неловко похлопала Фину по спине, как хлопают чужую собаку, которая вдруг оказалась доброй.
— Привет, — сказала Лера. — Мы тебе мешки привезли. Пятьдесят килограмм каждый. Тебе понравится.
Фине, конечно же, понравилось.
Я открыл задний борт «вверх и на себя, как девушку на танец», и Фина начала разгрузку. Она брала мешок карамели одной рукой, второй брала другой мешок, и шла к вагону так, будто несла два пакета с батонами. Внутри она укладывала их вдоль стенки ровными рядами, швами в одну сторону. Коробки с бусинами ставила отдельно, коробки с крышками отдельно, вешалки без крючков сложила стопкой, выровняв по углу ладонью.
Тётя Люба смотрела на это с материнским восторгом.
— Ни одного кривого, — сказала она. — Как огурчики в банку. Вот это рабочий человек, вот это я понимаю. Генка бы так не смог. Он бы уже заныл и лёг.
Рустам смотрел из кабины. Он видел, как хрупкая девочка в шапке с помпоном несёт под мышкой сто килограммов, не сбив дыхания. Смотрел долго. Потом опустил стекло до конца, достал пачку, вытряхнул сигарету и закурил.
— Я ничего не видел, — сказал он, глядя куда-то поверх ворот. — Мне ещё кредит платить.
Когда последний ящик ушёл в вагон, я перевёл ему тридцать тысяч и ещё две сверху, просто так. Рустам посмотрел на уведомление, кивнул и поднял стекло. «Газель» сдала назад, развернулась и уехала, и я только потом понял, что за весь вечер у неё ни разу не открылась водительская дверь. Ни разу, даже на заправке, где он расплачивался через окошко, высунув руку по локоть.
— Кто это был? — спросила тётя Люба.
— Водитель, — сказал я. — С кредитом.
— А, ну тогда понятно, — сказала она и, похоже, правда поняла.
В вагоне было тепло. Калорифер гудел, вымпел «Ударник коммунистического труда» висел чуть косо, и Фина сразу пошла его поправлять. Тётя Люба села за контроллер, но трогаться не спешила.
— Ну, начальник. Куда везём? К крыльцу? Я тебе прямо к двери подам, остановка-то у тебя теперь своя.
— Не к двери, — сказал я. — Терминал багом прикроется и отожмёт. Мне надо снизу. Через ствол.
— Через какой ещё ствол?
— Грузовой. Ну который подъёмник на складе. Тот, по которому мне каждое утро поддон приезжает. Он же откуда-то снизу приезжает. Значит, там есть низ. А раз есть низ, туда должна быть дорога.
Лера села на скамью напротив и вытащила блокнот. Не открывала, просто держала.
— Хорошо, допустим, приехали снизу, — сказала она. — Груз всё равно окажется внутри. Терминал его увидит.
— Увидит. Но вопрос, как он его назовёт. — Я вытащил телефон, открыл заметки, где днём набросал. — Смотри. В Терминале есть категория, которой никто никогда не пользуется. «Возврат порожней тары поставщику». Я её в первую неделю нашёл, когда искал, куда списать разбитые бутылки из-под кефира. Тара не товар. Тару точка на баланс не ставит, она просто проходит через склад и уходит обратно.
— Тара не весит две тонны, Денис.
— Это многооборотные поддоны, — сказал я. — Советского производства. Они тяжёлые, их при Брежневе делали, там в каждом гвозде совесть.
— Ты собираешься врать Терминалу.
— Не-е-е-е, я просто классифицирую. Это разные вещи. Врать — это когда ты говоришь неправду. А классифицировать — это когда ты выбираешь, какую правду сказать первой.
Лера смотрела на меня так, будто решала, записывать это в блокнот как Правило или как диагноз.
— Он скажет, что тара не может весить две тонны.
— Скажет, — согласился я. — А я скажу про поддоны. Он попросит акт. Я напишу акт. Я ему такую служебку накатаю, что он сам попросит меня перестать. Это потом, это уже дома. Сначала надо доехать.
Тётя Люба всё это время слушала, постукивая пальцами по контроллеру.
— Ветка есть, тут Денис прав, — сказала она наконец. — Техническая. За Литейным корпусом ворота в промзону, ржавые такие, а за ними вниз уходит. Я там в восемьдесят шестом ездила. Сигареты болгарские возили, «Опал», и ещё мохер, и что-то в ящиках. Нам смотреть не велели. Ночью, по разнарядке.
