Теневой Капитал (СИ), стр. 16
— Нанимаем «Газель», обычную. С мужиком, с иконкой, с божественным ароматизатором «ёлочка», конечно же.
— Ага, вечером с Садовода. С двумя тоннами китайского брака без документов.
— Ну да. Звучит как обычный вторник.
— Сегодня пятница, Денис.
— Тем более.
Водителей у южных ворот стояло штук двенадцать, рядком, с тёмными кабинами и включёнными телефонами. Первый услышал «Чернопрудово» и молча поднял стекло. Второй сказал «нет» до того, как я договорил. Третий спросил, сколько весит, потом спросил, что в мешках, потом посмотрел на Леру, потом на мои ботинки без носков и тоже поднял стекло, но уже медленно, с выражением «я в это дерьмо не полезу».
Четвёртый ткнул сигаретой в самый конец ряда.
— К Рустаму иди. Рустам всё возит. Он больной, правда.
— В каком смысле больной?
— Ленивый. Из кабины вообще не выходит. Ни поссать, ни поесть, ни подышать. Сидит как прибитый. Мы уж думали, у него там бутылка, а он говорит: принцип.
«Газель» Рустама стояла последней. Белая, битая по левому крылу, с двухрядной кабиной и с наклейкой на заднем борту: «НЕ УВЕРЕН, НЕ ОБГОНЯЙ. УВЕРЕН, ТОЖЕ ПОДУМАЙ».
В кабине горел плафон. За рулём сидел мужчина лет пятидесяти, худой, с аккуратной седой бородкой и в вязаной жилетке поверх рубашки. Он читал. Книжка была толстая, в газетной обложке.
Я постучал в стекло. Он дочитал абзац, заложил страницу чеком и только потом опустил окно.
— Куда?
— Чернопрудово. Веретейский тупик.
— Нет.
— Почему?
Рустам закрыл книжку и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, предложившего прогуляться по минному полю, потому что там короче.
— Там сейчас воюют, — сказал он спокойно. — У моего коллеги на Веретейском лобовое стекло позавчера само себя посчитало. Сначала половина трещины, потом четверть, потом восьмая. До сих пор считает. Пятьдесят тысяч стекло, а он его выбросить не может, жалко, вдруг досчитает.
Лера рядом тихо выдохнула через нос. Я тоже вспомнил перекрёсток с застывшим курьером.
— А вы откуда знаете, что это война?
— Я ничего не знаю. Просто плачу кредит, вожу людей и грузы. — Рустам постучал пальцем по рулю. — Куда угодно повезу, кроме тумана. В туман не поеду. Туман кредит не платит.
— А до трамвайного депо у Литейного? Там же ещё город. Нормальный, с фонарями.
Рустам подумал. Подумав, кивнул.
— Депо можно. Депо ночью ещё наше. Двадцать тысяч. Перегруз пять. Ночной тариф пять. За то, что не спрашиваю, что в мешках, бесплатно, я и так не спрашиваю.
— Тридцать? За двадцать пять километров?
— Молодой человек. — Рустам вздохнул с таким сочувствием, будто это у меня был кредит, а не у него. — «Газель» везёт полторы тонны. Две тонны везёт только «Газель» с верой. Вера стоит денег.
Я хотел поторговаться. Честно хотел. Жаба внутри меня, которая сегодня днём уже порвала одного Закупщика, подняла голову, облизнулась и приготовилась. А потом я посмотрел на часы.
Жаба хотела было привстать, но потом подумала, и улеглась обратно.
— Переводом можно? Налички нет.
— Можно.
Грузили мы сами. Рустам из кабины не вышел, только крикнул в окно, где ручка заднего борта и как её дёргать, «вверх и на себя, как девушку на танец». Я нанял двух рыночных пацанов с тележками за три тысячи на карту, и мы втроём таскали всё это из павильона минут сорок. Лера носила коробки с бусинами, лёгкие, а потом молча взялась за мешок карамели с другой стороны от меня, и мы потащили его вдвоём. Поясница отозвалась привычным нытьем. Я даже обрадовался, что болит понятно: от работы, а не от чертовщины.
Пока мы грузили, я пару раз заглядывал в кабину. Рустам читал. Ноги его я так и не увидел, в нише под рулём было черно, как в колодце, хотя плафон светил прямо туда. А чехол на водительском сиденье был в ту же клетку, что и его жилетка. Прямо один в один, и клетка переходила с одного на другое без шва.
— Денис, — сказала Лера тихо, перехватывая коробку. — Кулон.
— Холодный?
— Прохладный. Инея нет.
— Ну, может, он просто холодный мужик.
— Может, — сказала она, и по голосу было ясно, что запись в блокноте она сделает позже.
Директору я позвонил уже из кабины. Не написал, а именно позвонил, потому что сообщение он бы прочитал через шесть часов и ответил бы стикером. Трубку он взял на пятом гудке, и сначала я услышал не его, а грохот. Протяжный железный стон, как будто где-то рядом медленно гнули рельс, а потом удар и мат, далёкий, на несколько голосов.
— Кротов. — Голос у Директора был сдавленный, будто он держал что-то тяжёлое. — Если это не пожар, то я тебя не слышу.
— Не, не пожар. Я сегодня ночью не выйду. Отгул за свой счёт.
— Ты понимаешь, что у меня ствол… — снова железный визг, — … ствол у меня в узел завязан, и я его лично развязываю?
— Понимаю. Я поэтому и звоню, а не пишу. Из уважения.
На той стороне что-то с грохотом упало, и Директор очень тихо, очень ровно сказал кому-то не в трубку: «Держи. Держи, я сказал, это не твоя голова, а ферма». Потом вернулся ко мне.
— Отгул без содержания. Минус выход. Зину предупрежу.
— Спасибо.
— Не благодари. Я это запомню.
Он отключился. Я посмотрел на телефон и сразу набрал тётю Зину сам, потому что «предупрежу» от Директора могло означать что угодно, вплоть до записки в Терминале через три дня.
Тётя Зина взяла сразу, жуя.
— Денис. А мне тут Директор как раз… ой, нет, никто не звонил. Ты где?
Я рассказал. Не всё, конечно, но про «Газель», про груз и про то, что мне нужна Фина у трамвайного депо через полтора часа. Тётя Зина слушала, угукала, потом прикрыла трубку ладонью, и я услышал, как она говорит в сторону: «Слышишь, рыбка? Денис тебя в депо зовёт. Мешки таскать». Пауза.
— Она кивает, — сообщила тётя Зина.
— А она знает, где депо? Спросите её, пожалуйста. Прямо спросите.
Снова пауза, снова шорох.
— Кивает. Уверенно кивает. Я ей шапку дам, а то уши застудит, хотя она ж у тебя не мёрзнет…
Я поблагодарил, отключился и некоторое время смотрел в окно. Фина знала, где депо. Фина, у которой стёрли всё, вплоть до того, как говорить, помнила дорогу через гаражи и промзону к Литейному. Значит, район у неё в голове лежал. Где-то под сбросом, под заводскими настройками, лежала карта Чернопрудово, и кто-то этой картой уже пользовался.
Прежняя Фина. Та, что затолкала Влада в топку одной рукой… ну предположительно затолкала.
— О чём думаешь? — спросила Лера.
— О пробках на МКАДе, — сказал я.
Переднее пассажирское сиденье было занято. На нём лежала синяя пластиковая папка, пристёгнутая ремнём безопасности.
— Туда нельзя, — сказал Рустам, даже не оборачиваясь. — Там кредитный договор.
— Его же можно на панель переложить.
— Его нельзя сдвигать. Он там с восемнадцатого года лежит. Если сдвинуть, банк почувствует.
Мы сели сзади. Второй ряд у «Газели» узкий, жёсткий, пахнет дерматином и чужим табаком, и колени упираются в спинку переднего сиденья. Лера оказалась у окна, я посередине, а справа от меня лежала коробка с пластиковыми ложками, которые всю дорогу тихо шуршали.
Рустам выехал на МКАД, потом ушёл на Волгоградку. Москва ночью вся оранжевая, фонари идут подряд, и в салоне то светлеет, то темнеет, как будто кто-то медленно моргает.
— Человек думает, что он везёт груз, — сказал вдруг Рустам в пространство. — А на самом деле груз везёт человека. Я, например, «Газель» взял, чтобы деньги зарабатывать. А теперь я зарабатываю деньги, чтобы у меня была «Газель». Понимаешь разницу?
— Понимаю, — сказал я. — У меня похожая история с ларьком.
— Вот. Платить до тридцать первого года. Потом возьму ещё один.
— Зачем?
— Чтобы было ради чего ехать. Без кредита человек расслабляется. Расслабленный человек выходит из кабины, а там… — Он не договорил, переключил передачу. — Там всякое.
