Теневой Капитал (СИ), стр. 15
— После сорока восьми часов, — Ван посмотрел в сторону рольставни, — товар заберёт тот, кто придёт за ним после тебя.
Я почувствовал, как Лера рядом напряглась.
— А кто придёт после меня?
— Не знаю. — Ван пожал плечами. — Всегда кто-то приходит. После Влада тоже приходил.
— Кто?
— Тот, кто после Влада.
— Так это ж я, — сказал я.
Ван посмотрел на меня долго. Лицо у него было непроницаемое, как сам этот павильон, коричневая коробка без надписей.
— Может быть, — сказал он. — А может, и нет. Ван не знает, он не считает людей. Только коробки.
Лера наклонилась ко мне и шепнула:
— Кто-то приходил сюда до нас. После четырнадцатого. И не забрал.
— Не факт, — шепнул я в ответ. — Видишь, он сам говорит, что не знает.
Она не ответила. Только взяла меня за запястье, туда, где дедовы часы, и подержала секунду. Часы тикали. Правильно.
Опись Ван выдал на трёх листах, сшитых степлером. Распечатка была старая, матричная, с дырочками по краям, какие я видел только у бабушки на работе в девяностых. Я читал, и Лера читала через моё плечо.
«Корпус зажигалки, без маркировки, без колпачка, без кремня. 180 000 шт.»
«Карамель леденцовая, без вкуса, без цвета, без формы („просто сладкое“). Мешок 50 кг. 14 мешков.»
— Без формы? — спросил я. — Это как?
— Каждая разная, — сказал Ван. — Никто не придумал форму, поэтому каждая какая получилась.
«Крышка капроновая, без штрихкода, без ГОСТа. 120 000 шт.»
«Бусина пластиковая, без отверстия. 300 000 шт.»
— Без отверстия, — повторила Лера. — Бусина без отверстия, на которую нельзя ничего надеть.
— Её никто не ждал, — сказал Ван с нежностью.
«Вешалка плечиковая, без крючка. 6 000 шт.»
— Вот это я понимаю, бесполезность, — сказал я почти с уважением.
— Денис не понимаешь, — сказал Ван. — Бесполезно когда сломано. Пусто это когда ничего не обещали. Вешалка без крючка ничего не обещала. Поэтому чистая.
Я переворачивал листы. Колпачки от ручек, без ручек. Пуговицы с одной дырочкой. Пластиковые ложки, на которых нельзя было ничего зачерпнуть, потому что они были плоские. Целый мир вещей, у которых не было ни одной истории. Ни рекламы, ни мечты, ни детской просьбы «мам, купи». Всё, что мне было нужно, и даже больше.
Последний лист был заполнен на две трети. Внизу шла общая сумма весом: «2 016 кг». А под ней, под жирной чертой, отдельной строчкой было приписано. Не матричным принтером, а рукой. Синей шариковой ручкой, другим почерком. Не Вана, у Вана почерка в описи не было вообще. И не Влада, у Влада почерк был нервный, с наклоном вправо. Этот был ровный, почти печатный, с аккуратными засечками на буквах.
Как трафаретная надпись на доске в 0-бис. Рядом с почерком Влада там был второй, печатный. Я его помнил.
«1 шт. Изделие по слепку. Особый заказ. Для Ф.»
К листу прямо под строчкой была прицеплена канцелярская скрепка. А под скрепкой лежала пластинка из жёлтого воска, размером с половинку ладони, изогнутая подковой. В воске был оттиск. Ровный ряд зубов, верхних, с отпечатком нёба.
Я поднёс лист ближе к лампочке.
Лера рядом со мной перестала дышать. Я услышал, как это случилось: только что она дышала, коротко, через нос, на счёт, а потом перестала.
— Лер?
— Яблоко, — сказала она тихо.
— Какое ещё яблоко?
— Сегодня утром. Ты в подсобке рассовывал деньги по носкам. Фина взяла яблоко с прилавка, тётя Зина ей дала. Откусила один раз и положила. Ровно по центру, на салфетку, как экспонат. Я его выбрасывала. — Лера протянула палец и почти коснулась воска. Почти. — Вот здесь. Клыки. Они у неё чуть шире, чем у обычных людей. И между передними щель, вот, в волос. И вот эта ямочка, сбоку, на правом резце.
Я смотрел на воск. Клыки были чуть шире. Щель в волос была. Ямочка на правом резце была.
— Это Финины зубы, — сказала Лера. — Её отпечаток.
— Может, совпадение, — сказал я. Голос вышел хриплый.
— Денис, я не ошибаюсь в таких вещах. Я с шести лет смотрю на то, на что никто не смотрит.
Я повернулся к Вану. Ван ел лапшу. Втягивал носом очередную бесконечную лапшину, глядя куда-то в сторону, и щёки у него ходили, как меха.
— Ван. Это что?
Он дотянул лапшину до конца, вытер нос и губы, посмотрел на лист.
— Ван не читает чужие приписки, — сказал он. — Ван хранит.
— Кто это написал?
— Очевидно, тот кто заказал.
— Влад?
Ван пожал плечами и снова потянулся к миске.
— Изделие по слепку, — сказала Лера. Она говорила медленно, будто разбирала каждое слово, как разбирала обёртки через «Вектор». — По слепку зубов. Это то, что надевают на рот, Денис. Капа. Или…
Она не договорила. Я договорил сам, в голове. Намордник?
— Влад что-то заказывал для неё, — сказал я. — Ещё в октябре. Когда она была… Когда она была с ним. До сброса.
— Для Ф, — сказала Лера.
И вот тут я почувствовал, как у меня по спине пошёл холод, не от кваса и не от павильона. От простой логики. Той самой, которая обычно меня спасала.
— Лер. Мы ее зовём Афина, потому что ты её так назвала.
— Неделю назад, — сказала Лера. — В ларьке. Её настоящего имени никто не знает. Она сама не знает.
— А эту бумажку написали в октябре.
— Да.
— Тогда почему «Ф»?
Лера смотрела на воск. Лицо у неё было белое, как обёртка «Холодка».
— Я не знаю, — сказала она. — Я не знаю, почему мне тогда пришло в голову это имя. Я просто посмотрела на неё и сказала. Как будто прочитала.
Ван за столом с хлюпаньем втянул лапшу. Механические часы на его правом запястье по-прежнему показывали пять пятьдесят две. Пустая бамбуковая клетка на столе вдруг тихо, коротко застрекотала. Один раз.
— Сорок восемь часов, — напомнил Ван, не поднимая головы.
[1] — «Вон цзай» (现在成交了 — «Сейчас заключена сделка»).
Глава 6
Багажный талон
Из павильона мы вышли уставшие, но довольные. Рольставня за спиной опустилась сама, без скрипа, и Ван с той стороны щёлкнул замком так, будто запер не павильон, а целую главу своей жизни, к которой больше не собирался возвращаться.
Я стоял посреди мёртвого сектора, без денег и в ботинках на босу ногу, потому что носки после пачек натягивать обратно было как-то противно, и пытался разложить в голове задачу.
Две тонны и шестнадцать килограммов. Из них четырнадцать мешков карамели «просто сладкое», которые Ван отдельно назвал «для рассасывания, не для жевания, кто жуёт, тот дурак». Остальное составляли корпуса зажигалок, крышки, бусины без дырок, вешалки, которые ничего не обещали, и прочее пустое добро. Плюс одно изделие по слепку. Его я пока старался не считать вообще.
Везти всё это требовалось из Люблино в Чернопрудово. А потом как-то загнать внутрь ларька, на склад.
Через дверь нельзя. Терминал сожрёт восемьдесят пять процентов и даже не поперхнётся, он мне это уже показал на «Холодке». Трамвай тёти Любы тоже отпадал. Я днём позвонил ей с рынка, и она объяснила своим новым голосом, от которого у меня в трубке что-то мелодично дребезжало:
— Сынок, я пою там, где мои стрелки. За Люблинской у меня стрелок нет. Там чужая земля, там рельсы не мои, они меня не послушают. Если Я свои начну прокладывать, они скажут: тётенька, вы кто?
Значит, оставалось то, что работает без всякой магии. Колёса, бензин и мужик за рулём.
— «Газель», — сказал я вслух.
— Что «Газель»? — Лера застёгивала кожанку до горла. Кулон у неё под воротом всё ещё был холодный, я это понял по тому, как она его трогала: быстро, будто проверяла, горячий ли утюг.
