Теневой Капитал (СИ), стр. 14

— Без меня касса не работает, — повторил я.

— Именно.

Мы смотрели друг на друга. Я знал, что она сказала не то, что хотела. И она знала, что я это знаю. И мы оба делали вид, что разговор про кассу.

У меня в голове крутилась цифра. Тысяча восемьсот сорок одна штука. Воскресенье. Зая, которая говорит вежливо. Неустойка, которая не в рублях. И вот тут, на столе, лежит решение, гладкое и холодное, бери да подписывай.

Я положил ручку.

— Договаривались, значит, договаривались, — сказал я.

Лера выдохнула. Плечи у неё опустились на сантиметр, не больше, но я заметил.

Ван кивнул, будто так и думал, закрыл тетрадь и снова потянул к себе лапшу.

— Женщина умная, — сказал он, наматывая лапшину на палочки. — Мужчина жадный. Хорошая лавка будет.

Лера бросила на него нехороший взгляд и как будто собралась ответить что-то резкое.

— Ладно, — сказал я поспешно. — Давайте по-другому. Забудем про заказ Влада. Мне нужен свой заказ. Новый. Пустые, две тонны. Сколько это будет?

Ван отложил палочки и взял калькулятор. Он стучал по стёртым кнопкам быстро, вслепую, бормоча что-то по-китайски. Потом повернул экран ко мне.

Там было три строчки. Первая с пометкой «¥», вторая с пометкой «₽», а третья с пометкой, которую я сначала принял за дефект экрана: две маленькие палочки и крючок. Лера наклонилась, прищурилась.

— Это иероглиф «год», — сказала она. — По-моему.

— Год, — подтвердил Ван. — Ван считает в юанях, в рублях и в годах. Кому как удобно.

В строчке с годами был ноль. В строчке с рублями было восемь рублей за штуку.

— Восемь⁈ — Я чуть не встал. — Восемь рублей за пустую зажигалку?

— Новые пустые ещё не сделали. — Ван развёл руками. — Фабрика ночью работает, когда хочет. Может, завтра. Может, через год. Влад заказывал заранее. Влад ждал. Ты не ждал. Нетерпение дорого.

— Да блин… Это в десять раз дороже, чем у Ашота с маркировкой!

— У Ашота с маркировкой, — сказал Ван так, что слово «маркировка» прозвучало как диагноз. — У Вана без.

И тут я понял, что меня охватывает чувство, которого я давно не испытывал. Не страх и не азарт даже. Скорее Восхищение. Передо мной сидел человек, который был жаднее меня. Я встречал разных торговцев: Ашота, Каруми с её табличками, даже Директора. Но все они были жадные по-деловому. А Ван был жадный по-философски. Он сидел внутри опечатанного павильона с четырнадцатого октября и не потратил ни копейки денег Влада, потому что «Ван хранит».

— Четыре рубля, — сказал я.

— Восемь.

— Четыре, и я беру все две тонны.

— Две тонны ещё не сделали.

— Тогда я подожду.

— Год подождёшь?

— Год не подожду, — признался я. — У меня воскресенье.

— Тогда восемь, — сказал Ван удовлетворённо.

Мы торговались минут двадцать. Я выложил всё, что знал: оптовую скидку, скидку за самовывоз, скидку за постоянство, скидку за то, что я прошёл через Закупщика и пришёл сюда сам. При слове «Закупщик» Ван оживился.

— Видел Закупщика?

— Видел. Перекормил.

— Как перекормил?

— Своей Жабой и скандалом из-за соуса.

Ван положил палочки, посмотрел на меня впервые по-настоящему внимательно, а потом засмеялся. Смех у него был сухой, мелкий, как будто горох сыпали в жестяную банку.

— Хорошо. Хорошо, — сказал он, вытирая глаза. — Жаба хорошо, священное животное, хранитель богатств Луна под поверхность вода, — из-за волнения он начал говорить странно — Кто торгуется, тот уважает. Кто не торгуется, тот уже еда. Ты не еда.

— Тогда скиньте цену.

— Нет, — сказал Ван ласково. — Ван уважать, но не скинет.

Ну да, китайцев с их философией так просто не пробить. Уважать будут, на словах, но бабки изволь выложить все до копейки.

Лера сзади хмыкнула. Я обернулся. Она сидела, подперев щёку кулаком, и смотрела на нас с выражением человека, который пришёл на спектакль, не ожидая ничего, а попал на премьеру.

— Ты наслаждаешься, — сказал я.

— Безумно, — сказала она. — Ты впервые проигрываешь.

— Я не проигрываю, — буркнул я. — Это всего лишь разведка.

И тут, на слове «разведка», что-то щёлкнуло у меня в голове. Я вспомнил Каруми. Сестру Алчности, в шёлке и золоте, на пороге моего ларька. Она тогда сказала Терминалу: товар оплачен до эмбарго и находится на ответственном хранении. Не продан, не передан, а хранится. И Терминал, со всеми его штрафами и правилами, проглотил.

— Ван, — сказал я медленно. — Партия Влада. Она сейчас чья?

— Влада.

— А у вас она как лежит? Вы её купили обратно?

— Нет. Ван хранит.

— Ага, значит, ответственное хранение, — сказал я. — Влад собственник, а вы типа хранитель.

Ван прищурился. Он понял, куда я веду, я видел это по его глазам.

— Так, — сказал он.

— В таком случае… я не беру заказ Влада, как правопреемник. Я всего лишь покупаю у хранителя право выкупа товара, который лежит у него на хранении. Товар, а не заказ. Коробки, а не договор. Обязательства по заказу остаются на Владе. Вы ему их и храните. Вместе с бумажкой.

Ван молчал. Его рука замерла над калькулятором.

— Вы, конечно, можете отказаться, — невзначай произнес я. — Но вряд ли кто-то ещё придет за товаром Влада, кроме меня. А места на складе, поди, оно занимает немало.

Ван наконец взял калькулятор, потыкал, посмотрел на экран, поцокал языком. Потыкал ещё.

— Хитрый, — сказал он наконец. — Как Влад. Нет. Хитрее. Влад подписал.

У меня внутри похолодело. О чем это он толкует?

— В смысле, подписал?

— Свой заказ подписал. Со своими обязательствами. — Ван постучал пальцем по клеёнчатой тетради. — Влад был честный, хотел всё как надо. Ты не честный. Ты как надо для себя. Это лучше, дольше живёт.

— Спасибо, — сказал я. — Наверное.

— Хранение, — сказал Ван, и в голосе у него появилось что-то новое, деловитое. — Хранение не бесплатно. Хранение с октября. Аренда, свет, Ван тоже кушать должен. — Он ткнул в миску с бесконечной лапшой. — Два рубля за штука.

— Сорок копеек.

— Полтора.

— Пятьдесят, и самовывоз мой.

— Рубль двадцать, самовывоз твой, коробки твои, скотч Вана.

— Семьдесят. И скотч ваш.

— Девяносто.

— Восемьдесят, — сказал я. — Восемьдесят копеек за единицу. И это последнее, Ван, потому что дальше я начну торговаться за скотч, и мы тут останемся до Нового года.

Лера в ужасе смотрела на нас, двух торгашей, круглыми глазами. Но молчала.

Ван посмотрел на свои стоящие механические часы. Пять пятьдесят две. Потом на электронные. Потом на меня.

— Восемьдесят, — сказал он и протянул руку через стол. — Вон цзай [1].

Я пожал. Рука у него была сухая, тёплая, как печёная картошка.

Ван снова застучал по калькулятору. Пересчитывал долго, бормотал, один раз даже стёр что-то пальцем прямо с экрана. Потом выдал сумму.

Сумма была шестьсот одна тысяча триста двадцать рублей.

Я посмотрел на Леру. Лера посмотрела на меня. У меня с собой было ровно шестьсот, все карманы и оба носка.

— Откуда вы знали? — спросил я.

— Ван ничего не знал, — сказал Ван невинно. — Ван посчитал.

— У меня шестьсот.

— Тысяча триста двадцать потом.

— Опять хранение?

— За скотч, — сказал Ван.

Я начал выкладывать деньги на стол. Сначала из куртки, потом из поясной сумки, потом, под внимательным взглядом Леры, разулся и достал пачки из носков. Ван взял пачку из левого носка, понюхал её так же, как нюхал нас, и удовлетворённо кивнул.

— Честные деньги, — сказал он. — Кассовые. Немножко нога.

— Немножко нога, — согласился я.

Он пересчитал всё вручную, не трогая калькулятор. Пальцы у него бегали, как у фокусника. Потом сгрёб пачки в ящик стола, а ящик запер на ключ, который висел у него на шее на красной нитке.

— Самовывоз, — сказал он. — Сорок восемь часов.

— А если не успею?