Теневой Капитал (СИ), стр. 13
Пломба администрации рынка натянулась, затрещала… но не порвалась. Она просто отклеилась с одного края, повисла и закачалась, как пакет-майка на дверной ручке.
Внутри был свет. Жёлтый, от одной лампочки без плафона под потолком.
Павильон оказался глубже, чем должен был быть. Снаружи он был обычный, три на четыре, как все в ряду. Внутри он уходил назад метров на двадцать, и вдоль стен до самого конца стояли стеллажи с коробками. Коробки были одинаковые, коричневые, без единой надписи. Ни логотипа, ни штрихкода, ни иероглифа. Даже скотч на них был прозрачный, без рекламы.
Посередине, за складным столом, сидел старик.
Китаец, маленький, сухой, в стёганой ватной безрукавке цвета хаки поверх клетчатой рубашки. На голове кепка с ушами. Лицо круглое, в мелких морщинах, как печёное яблоко.
Перед ним на столе стояла картонная миска с лапшой, лежал калькулятор, мой лист накладной и ещё одна странная вещь: маленькая бамбуковая клетка, в каких держат сверчков. Пустая.
На обоих запястьях у старика было по часам. Электронные «Монтана» на левом, механические на правом. Я, конечно, посмотрел на механические. Они стояли. Стрелки показывали без восьми шесть.
Пять пятьдесят две. Время на чеке.
Старик поднял голову, но посмотрел не на нас. Он глянул куда-то нам за плечи, потом закрыл глаза и потянул носом воздух. Долго, со свистом, как будто нюхал вино.
— Ты не Влад, — сказал он с сильным акцентом, но очень чисто, без ошибок. — Но ты пахнешь как Влад.
— Чем пахну? — спросил я.
— Ночная смена. Квас. Касса. Кот, — он сморщил нос. — Немножко рыба.
— Вряд ли рыба, скорее рассол.
— Рассол из-под головы, — кивнул старик, будто это было обычное дело. — Влад тоже пах головой. Не этой, другой. Садитесь.
Он показал на два пластиковых стула у стола.
Мы сели. Лера села на краешек, рука у неё лежала на вороте, над кулоном. Кулон, судя по её лицу, был холодный, но не ледяной.
— Ван, — представился старик и положил ладонь себе на грудь.
— Денис. Это Лера, — я указал сначала на себя, потом на альтушку. — Это вы стучали?
— Ван стучал. — Он кивнул на рольставню. — Стук три раза это вопрос. Чужой испугается и уйдёт. Свой узнает.
— Ну что ж, я узнал, — сказал я. — Хотя и не знаю, откуда.
— Ты не узнал. Квас подсказал, — сказал Ван и потерял ко мне интерес, потому что взялся за лапшу.
Ел он палочками, и ел так, что я на минуту забыл, зачем пришёл. Он подцепил одну лапшину, одну, длинную, поднёс ко рту и начал втягивать.
Причем втягивал он её… носом. Втягивал с хлюпаньем, медленно, не обрывая. Лапшина тянулась из миски и не кончалась. Он втягивал её секунд тридцать, потом минуту, щёки у него ходили, как меха у гармошки. В миске, сколько я ни смотрел, лапши меньше не становилось.
— Это нормально? — шепнула Лера.
— Это Садовод, — шепнул я.
— Это не объяснение!
Ван наконец дотянул лапшину до конца, вытер нос тыльной стороной ладони и пояснил:
— Длинная лапша, длинная жизнь. Кто перекусил, тот укоротил. Ван никогда не перекусывает.
Он решил объяснить, почему не перекусывает лапшу? А то, что он ее носом втягивает, это типа окей, само собой разумеется?
— А сколько вам лет? — не удержалась Лера.
Ван взял калькулятор. Калькулятор был старый, серый, и кнопки на нём были стёрты до гладкости, ни одной цифры не видно. Ван ткнул в него пальцем три раза, не глядя, повернул экраном к Лере. На экране было написано «ERROR».
— Столько, — сказал он.
— Ясно, — Лера решила не спорить.
— Влад оплатил партию, — начал Ван, когда лапша ему, видимо, надоела. Он отставил миску, и я заметил, что лапши в ней по-прежнему было до краёв. — В октябре. Две тонны. Пустые. Деньги отдал. Товар не забрал.
— И почему же не забрал?
— Не пришёл. — Ван пожал плечами. — Сказал, приду четырнадцатого утром, с машиной. Утром не пришёл. Днём пришли из администрации, повесили бумажку. Ван бумажки не трогает. Ван сидит внутри.
— С четырнадцатого октября?
— Ван всегда сидит внутри, — сказал он так, будто это всё объясняло. — Ван не возвращает деньги. Ван хранит.
— Положим, это я понял. — Я наклонился вперёд. — А что за товар-то? Откуда?
Ван посмотрел на меня поверх очков… которых у него не было. Есть такой взгляд, когда человек смотрит поверх очков, даже если очков нет.
— Провинция Чжэцзян, — сказал он. — Там тысяча фабрик. Днём делают то, что заказали. Ручки, кепки, айфон-чехлы. А ночью, — он поднял палец, — некоторые цеха работают сами. Свет горит, станки крутятся, людей нет. Утром приходят, на складе коробки. Никто не заказывал. Никто не помнит, как делали. Директор фабрики смотрит, ругается, хочет выбросить. Ван не даёт выбросить. Ван забирает.
— Вещи, которые сделали, но никто не ждал, — тихо сказала Лера. — Денис, ты же понимаешь?
Мы с ней переглянулись. Штерн говорил это сегодня утром, у холодильника с молочкой.
— Самая тяжёлая пустота, — сказал я.
— Тяжёлая, — согласился Ван. — Пустой мешок не стоит, но и не воняет. А этот стоит и не воняет. Хороший товар.
Он встал, подошёл к ближайшему стеллажу, снял коробку и поставил на стол. Открыл. Внутри лежали зажигалки. Корпуса без колпачков, без кремня, гладкие, матово-серые. Ни логотипа, ни цвета, ни выдавленной надписи.
Я взял одну. Она была лёгкая и холодная, и почему-то, когда я сжал её в кулаке, я на секунду перестал о ней думать. Совсем. Будто держал пустое место.
— Чисто, — сказал я, сам удивившись своему голосу.
— Чисто, — согласился Ван и забрал зажигалку обратно.
— Я хочу этот товар, — сказал я. — Партию Влада.
— Хорошо. — Ван сел, достал из-под стола толстую тетрадь в клеёнчатой обложке, раскрыл, развернул ко мне и положил сверху ручку. — Распишись.
— Где?
— Здесь, — он ткнул пальцем в графу. — Получатель. Правопреемник.
— Чей правопреемник?
— Влада.
Я посмотрел на графу. Строчка была пустая, а над ней мелко, по-русски и по-китайски, было напечатано: «ПРИНИМАЮ ТОВАР И ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ПО ЗАКАЗУ В ПОЛНОМ ОБЪЁМЕ».
— Какие обязательства? — спросил я.
— Обязательства, — сказал Ван.
— Я понял, что обязательства. Какие конкретно?
Китаец ответил неохотно:
— Ван не знает.
— Как это вы не знаете? Вы же продавец.
— Ван продаёт товар. — Он сложил руки на животе. — Обязательства не товар. Обязательства у покупателя. Влад сказал: есть обязательства, Ван, ты не трогай. Вот Ван не трогает. Ты купил, ты узнаешь.
Я взял ручку и покрутил её в пальцах. Это была обычная синяя «Бик», и я вдруг подумал, что «Бик» здесь, среди безымянных коробок, выглядит как вывеска казино посреди кладбища.
— Нет, — сказала Лера.
Я поднял глаза. Она сидела очень прямо, и обе руки у неё лежали на столе, ладонями вниз, как у человека, который собирается вставать.
— Я накладываю вето, Денис. Считай, что официально.
— Лер, подожди…
— Никаких «подожди». Ты сам сказал: право вето. Если я говорю «нет», это «нет». Без «ну Лер, ну там же сорок пять тысяч». — Она говорила тихо и ровно, глядя мне в глаза. — А тут сейчас не сорок пять тысяч, а вообще неизвестно что, которое было у Влада. А где сейчас Влад, м?
Я молчал. Ван с интересом смотрел то на неё, то на меня, как смотрят теннис.
— Я квас пью, — сказал я наконец. — У меня синяки полностью за два дня сходят. Если там проклятие или что-то такое, я…
— Ты что? Выдержишь?
— Ну да. Схаваю. Студенты и не такое хавают, особенно с голодухи.
Лера чуть наклонилась ко мне.
— Денис, давай без этого классического мужского «Я всё перетерплю, и всё мне нипочем». Влад скорей всего тоже пил квас. Минута в минуту. И Фина пила. Ты помнишь, чем это кончилось для обоих? Там могут быть такие обязательства, от которых тебя хоть два кваса не спасут, хоть десять, и даже супер полезный брокколи. Ты подпишешь, а потом выяснится, что ты должен кому-то свою тень. Или голос. Или… — Она осеклась, вдохнула. — Мне ты нужен живой… В смысле, нам. Артели. Без тебя касса не работает.
