Теневой Капитал (СИ), стр. 12

Он захрипел, схватился за кадык и с глухим чавканьем рухнул обоими коленями прямо в серую жижу под ногами, расплескав грязь на чужие коробки. Синтетика на спине жилетки с сухим треском лопнула по шву от подмышки до лопатки — его буквально распирало изнутри моей яростью за десять рублей. Пакет из «Пятёрочки» выпал из скрюченных пальцев. Мужик распахнул пасть — шире, чем положено нормальному человеку, — и его вывернуло прямо на асфальт.

Из него с надсадным свистом, фонтаном хлынула какая-то серая жижа. Возможно, та самая липкая базарная муть, которую он годами высасывал из чужих уступок. А среди этой дряни блестели… монетки.

Копейки с номиналом по пять и десять. Монетки со звоном застучали по асфальту, зашипели в талом снегу, мгновенно покрываясь серым налётом.

Тварь сотряс ещё один тяжелый спазм, она захлебнулась собственной отрыжкой, жалобно, по-собачьи взвизгнула и кое-как заковыляла на четвереньках в сторону запасного выхода, размазывая по лицу мокрую бумажную труху.

Сущность прошла через запасной выход, и дверь за ней хлопнула.

Лера тронула кулон. Иней таял, стекал каплями по чёрному камню.

— Ушёл, — сказала она. — Кажется, твоя жаба в него не влезла… Не на того роток разинул…

— Ну ещё бы… Двести пятьдесят, — сказал я парню в окошке. — С соусом, с огурцами. И пусть твой брат на тебя не орёт, он тебя потом простит.

— Двести пятьдесят, — устало сказал парень. — Только уйдите, пожалуйста.

Я заплатил. Мне выдали шаурму, тяжёлую, как кирпич, с двойной порцией огурцов. Тётка с баулами от души пожала мне руку. Я отдал шаурму Лере.

— Это тебе. Боевой трофей.

— Ты сейчас победил сущность Изнанки скандалом из-за соуса, — сказала Лера, держа шаурму обеими руками.

— Скорее я её перекормил. Это разные вещи.

— Это одна и та же вещь, Денис. Если речь о тебе.

Она откусила. Соус капнул ей на перчатку. Она посмотрела на каплю, потом на меня, и вдруг улыбнулась, широко, без всяких альтушечных стрелок и без всякого взгляда «сквозь человека». Как обычная девчонка, которая три часа ходила по рынку и наконец-то ест.

— Вкусно? — спросил я.

— Ужасно, — сказала Лера с набитым ртом. — Лучшая шаурма в моей жизни.

Сектор четыре оказался в самом дальнем конце. Туда не ходили маршрутки-электрички внутри рынка, туда не ездили тележки. Мы шли минут двадцать, и с каждой минутой людей становилось меньше. Сначала исчезли покупатели. Потом исчезли продавцы. Павильоны стояли с открытыми дверями, но внутри никого не было, только товар: рулоны ткани, коробки с посудой, манекены без голов.

И стало тихо. На Садоводе. Тихо так, что я слышал, как шуршит мой пакет с визитками.

— Это нормально? — спросила Лера.

— На Садоводе ничего не бывает тихо. Даже ночью. Даже в Новый Год.

Кулон у неё под воротом снова начал холодеть. Я видел, как она поморщилась.

— Несильно, — сказала она. — Но есть.

Павильон 4–17 стоял в самом конце ряда, у бетонной стены. Синяя рольставня, опущенная до пола. Ни вывески, ни таблички. Только наверху, на бетоне, кто-то когда-то вывел краской цифры: «4–17», и рядом иероглиф, который я не знал.

На рольставне висела бумажная пломба. Белая полоска с синей печатью администрации рынка и подписью, приклеенная поперёк замка. Бумага пожелтела и пошла волнами от сырости. Но надпись читалась:

«ОПЕЧАТАНО 14.10».

Лера встала рядом и ничего не сказала.

Я поднял руку. Я не собирался срывать пломбу, я просто хотел потрогать бумагу, проверить, настоящая ли. Пальцы почти коснулись синей печати.

Изнутри, из-за рольставни, кто-то постучал.

Три раза.

Не громко. Костяшками, по металлу, с паузой между вторым и третьим. Тук. Тук. Пауза. Тук.

И у меня в голове что-то выстрелило. Не мысль, а картинка, вспышкой, как будто кто-то включил «Зарю» прямо у меня за глазами. Армированное стекло ночного окошка. Капли на стальном козырьке. Стальной лоток, который выезжает наружу. И стук.

Так стучат постоянные клиенты. Не новенькие, которые колотят кулаком и орут. Не случайные, которые царапают стекло ногтями. Постоянные. Те, кто знает правила.

Тук. Тук. Тук. Тот, кто стучал, уже много-много раз приходил в Магазин.

Я никогда не учил этот стук. Я его просто знал. Знал, как свой пароль от ноутбука, как дедовы часы на запястье.

Рука у меня так и висела в воздухе, в сантиметре от пломбы.

— Денис, — тихо сказала Лера. — Ты побелел.

— Это свои, — сказал я. Голос был не совсем мой. — Лер. Это стучат свои.

Теневой Капитал (СИ) - nonjpegpng_19a4c8c2-d437-47ee-aae9-4024a4fb4f8f.jpg

Глава 5

Полный Вон Цзай

Мы ждали.

Я стоял с поднятой рукой, как дурак на уроке, который знает ответ, но боится сказать. Лера застыла рядом, и я слышал, как она дышит: коротко, через нос. Она так делает, когда очень хочет убежать… но решила не убегать.

За рольставней было тихо. Ни шагов, ни кашля, ни шуршания. Тот, кто постучал, больше ничего не делал. Он просто был там, за тонким листом крашеного металла, и ждал, что сделаю я.

— Может, крыса, — сказал я.

— Крысы стучат как уважаемые клиенты? — спросила Лера.

— Умные крысы. Садовод, тут всё бывает.

Я опустил руку и взялся за нижний край рольставни. Дёрнул. Она не поддалась ни на миллиметр, даже не звякнула, будто её приварили к асфальту. Я присел, посмотрел в щель снизу. Темно. Пахнуло оттуда холодным картоном и почему-то жасминовым чаем.

— Закрыто, — сказал я очевидное.

— Опечатано, — поправила Лера. — Это разные вещи. Закрыто это когда хозяин ушёл. Опечатано это когда хозяина заставили уйти.

— А если хозяин внутри и стучит?

— Тогда это третья вещь, — сказала Лера и полезла в карман за блокнотом.

Чёрная кожа, серебряный замочек. Она открыла, повернувшись ко мне плечом, чтобы я не заглядывал.

Я и не заглядывал. Почти.

Страницы были исписаны мелко, разными ручками, разными почерками: детский круглый, подростковый с наклоном, нынешний острый. Лера листала быстро, ведя пальцем по строчкам. Губы шевелились.

— Ты там по алфавиту? — спросил я.

— По годам. Помолчи.

Она остановилась где-то в середине. Страница была старая, бумага пожелтела, а почерк был тот самый, подростковый.

— «Закрытая дверь торговца открывается для того, кто принёс документ на товар», — прочитала она. — Мне было четырнадцать. У нас в торговом центре был ювелирный, где по вечерам за опущенной решёткой кто-то ходил. Папа забыл там квитанцию на ремонт часов. Я пришла забрать часы после закрытия, сунула квитанцию под решётку, и решётка поднялась.

— И что там было?

Лера закрыла блокнот.

— Часы, — сказала она. — Папины. Отремонтированные. Только они с тех пор идут на одиннадцать минут вперёд, и их никто не может настроить.

Я подумал о дедовых часах на своём запястье, которые всегда идут правильно. И решил ничего не спрашивать.

Документ у меня был. Сероватая накладная из книги по теории вероятностей, сложенная вчетверо, лежала во внутреннем кармане новой куртки, рядом с сотней тысяч и чеком из Терминала. Я достал её, развернул, разгладил на колене. Почерк Влада: «Ван. Спросить „пустые“. Не говорить, откуда».

— Не говорить откуда, — пробормотал я. — А если спросит?

— Он не спросит. Но может понюхать, — сказала Лера, и я не понял, откуда она это взяла.

Я присел и просунул накладную в щель под рольставней. Бумага пошла легко, будто её с той стороны кто-то потянул. Я отпустил край, и накладная исчезла в темноте.

Секунды три ничего не происходило. Потом наверху, в коробе над рольставней, что-то щёлкнуло, загудело, и ставня поползла вверх. Медленно, с тем дребезжащим звуком, с каким во всех ларьках страны поднимают ставни в семь утра.