Теневой Капитал (СИ), стр. 11
— Девушка у меня научный отдел, — сказал я.
— Вот! — Ашот Павлович поднял палец. — Научный отдел, ага! Я так и знал. Слушайте, я вам скажу как будущему отцу — бросайте это дело.
— Я не…
— Я не осуждаю. Каждый крутится, как может.
Он назвал меня отцом? А кто мать по его мнению? Лера что ли?
— Но ко мне потом не приходите, если что. — Он подумал и добавил: — А если с маркировкой, могу дать пять процентов. Себе скидку, вам удовольствие.
Мы ушли. Ашот Павлович дал мне визитку на всякий случай и сказал вслед: «Привет научному отделу». Лера шла рядом и тряслась от беззвучного смеха.
— Он думает, что я варю… что-то запрещенное, — сказала она.
— Он думает, что ты варишь запрещенку, а я торгуюсь, как его бывшая тёща. И всё равно предлагает скидку.
— Ты правда так умеешь, дорогой «отец», — сказала Лера, хмыкнув. — Я не думала.
— Я много чего умею, дорогая «мама», — фыркнул я. И понял, что прозвучало глупо, и почти покраснел. — В смысле, на опте.
— Я поняла, в каком смысле.
Дальше было хуже.
Павильон с конфетами на третьей линии. Мешки по пятьдесят килограммов, стоят в ряд, как солдаты на плацу. Леденцы, драже, ирис. Девушка-продавец показала каталог. «Лимон», «Барбарис», «Мятные с ментолом», «Дюшес».
— А просто? — спросил я. — Без вкуса. Без названия.
— Без вкуса это сахар, — сказала девушка. — Сахар в соседнем ряду.
— Не, мне бы конфету. Которая… ничего из себя не представляет, скажем так.
— Таких не бывает, — сказала девушка и посмотрела на меня так, будто я попросил продать мне воздух в банке.
Потом были капроновые крышки. Я подумал: крышки для консервации, их никто никогда не рекламировал, их покупают бабушки на дачах, это чистейшая пустота. Но и тут было мимо. На каждой крышке был выдавлен штрихкод, логотип завода и надпись «ГОСТ».
— А без? — спросил я у мужика в синем халате.
— А без кому? — спросил мужик.
— Мне.
— А вам зачем? — Он прищурился. — Вы откуда вообще? Вы из проверки?
Из соседнего павильона высунулась женщина с телефоном. Она держала его как-то слишком прямо, экраном к нам. Я увидел красную точку записи.
— Лер, нас снимают.
— Я видела. Уже третий человек.
Мы отошли за угол, к стене с запасным выходом. И тут Лера резко взялась за ворот водолазки и вытащила кулон.
Он был белый. Обсидиан покрылся инеем, мелким, пушистым, как изморозь на окне в январе. Лера выдохнула, и пар от её дыхания поплыл в сторону.
— Здесь что-то есть, — сказала она. — Давно. С павильона Ашота. Я думала, мне кажется.
— Где?
— Не оборачивайся. Мужик в жилетке. Синей. С пакетом в руке, стоит у ларька с батарейками.
Я не обернулся. Я посмотрел в витрину напротив, где отражался весь ряд. Мужик в синей жилетке стоял у ларька с батарейками и смотрел на нас. Обычный мужик. Лет сорока, без шапки, в руке пакет из «Пятёрочки». Я посмотрел на его лицо, моргнул и тут же забыл, какое оно. Вообще забыл. Только жилетку помнил.
— Он за нами с первой линии, — сказала Лера. — Я сначала думала, совпадение. Он стоит у каждого павильона, где ты торгуешься. А когда ты заканчиваешь, он делает вдох. Глубокий такой.
Я хотел ответить, но поймал себя на странной мысли. Я думал о мужике с крышками. О том, что он, наверное, прав. Зачем мне крышки без штрихкода? Можно взять со штрихкодом. Ну, будет сопротивление процента три. Ну, споёт кто-то разок «ГОСТ». Что такого? И цену он назвал хорошую. Нормальную цену. Можно и не спорить.
Можно и не спорить.
Лера ударила меня по руке. Больно, по костяшкам.
— Денис!
— Что?
— Ты только что сказал вслух «да ладно, возьму по его цене».
— Я не говорил.
— Говорил. И лицо у тебя было такое… довольное. Как у Толика после пива.
Я потёр руку. Внутри было пусто и спокойно, как после хорошего обеда. Только вот обеда не было. И это было страшно, страшнее, чем Пастух в окне, потому что у Пастуха я хотя бы глаза светящиеся видел.
«Если вы на рынке вдруг поняли, что вам не хочется спорить о цене…»
— Он меня ест, — сказал я.
— Причем с удовольствием, жаба у тебя знатная, — подтвердила Лера. — Что делать будем? У меня нет ничего. Ни соли, ни мела. Я не думала, что днём…
Я посмотрел вокруг. Рядом, у запасного выхода, стоял ларёк с шаурмой. Обычный. С вертелом за стеклом, с ценником, написанным фломастером на картонке: «Шаурма класик 280 ₽».
— Есть одна идея, — сказал я. — Только ты не мешай. И если я начну соглашаться, бей сильнее.
Я подошёл к окошку. Внутри стоял парень лет двадцати пяти в бейсболке и резал мясо.
— Шаурму, — сказал я.
— Двести восемьдесят.
— Почему двести восемьдесят? У вас вон на соседнем ряду двести шестьдесят.
Парень поднял глаза.
— Там курица. У нас курица и говядина.
— У вас говядина? — Я наклонился к окошку. — Покажите говядину. Где она? Я вижу курицу. Я вижу одну курицу.
— Там внизу.
— Внизу у вас лук. Я вижу лук. За лук я двадцать рублей не плачу.
Сзади, у ларька с батарейками, мужик в жилетке шевельнулся. Я почувствовал это не глазами, а поясницей, она зачесалась так, что хотелось выть. Пустота внутри дрогнула.
Нет! Мне не всё равно. Мне очень, очень не всё равно, сколько стоит эта шаурма.
— Хорошо, двести семьдесят, — сказал парень.
— Двести шестьдесят, и соус чесночный.
— Соус за тридцать.
— Соус за тридцать⁈ — Я хлопнул ладонью по прилавку. Лера сзади тихо охнула. — Вы мне хотите продать шаурму без соуса? Шаурма без соуса это что? Это лаваш с проблемами! Это не еда, это налоговое правонарушение!
Парень покраснел. Из-за его спины высунулся второй, постарше.
— Э, брат, ты чего кричишь?
— Я не кричу, а выражаю позицию покупателя. Соус входит в стоимость. Соус всегда входит в стоимость! Где вы видели шаурму, где соус отдельно? В Сочи? Мы в Сочи?
«При чем тут Сочи…» — прочитал я в страдальческих глазах парня.
— Двести шестьдесят с соусом, — сдался старший.
— И огурцов побольше. Солёных.
— Огурцы солёные за десять.
— За десять⁈
Тут я понял, что меня несёт. Внутри поднялось всё, что копилось с утра. Банк со сто пятнадцатым законом. Магазин с его восемьюдесятью пятью процентами. Ашот с его «плюс два». Мужик с крышками и его «кому нужно».
Я торговался за десять рублей за огурцы так, как в жизни ни за что не торговался. Апеллировал к закону о защите прав потребителей, упомянул санэпидемстанцию, Роспотребнадзор и свою бабушку. Я заявил, что огурцы у них маринованные, а не солёные, и это введение в заблуждение.
Сзади начала собираться толпа. Кто-то засмеялся. Кто-то сказал «правильно говорит». Тётка с баулами подошла и встала рядом со мной, как группа поддержки:
— Да, я тоже за соус платила! Безобразие!
Я обернулся на секунду. Мужик в синей жилетке стоял уже не у батареек, а ближе, метрах в пяти. И я увидел, что он делает вдох. Длинный. Ещё один. И ещё. Он вдыхал меня, мою злость, мой азарт, азарт тётки с баулами, азарт двух парней в ларьке, которые теперь орали друг на друга по-узбекски, потому что старший уступил, а младший внезапно стал против. Он вдыхал весь этот скандал, всю эту ярмарочную ругань, как я когда-то съедал на спор три шаурмы подряд.
И его раздуло.
Не по-настоящему. Он остался того же размера. Но жилетка на нём вдруг натянулась, пакет в руке потяжелел. Лицо пошло пятнами. Он сделал ещё один вдох, уже через силу, и закашлялся. Он стоял и кашлял, а вокруг всё орали и орали, потому что скандал на Садоводе нельзя остановить, его можно только переждать.
Мужик в синей жилетке поперхнулся. Глаза у него выкатились так, что стали похожи на две мутные сливы. А лицо из блёклого, серого вдруг пошло синюшными пятнами, словно его на ходу ошпарили кипятком.
Он судорожно дёрнулся, попытался сглотнуть — но моя жаба, выкормленная годами студенческой нищеты, курьерских штрафов и ночных смен, в чужое горло просто не полезла. Слишком ядовитая и концентрированная Жаба.
